наследством? — Я вырываю бумаги у него из рук. Кроме моего тяжёлого дыхания, в комнате слышен только звук рвущейся бумаги.

— Ты что, в отчаянии? Похоже, всё не так радужно.

Из моего горла вырывается болезненный стон. Этот звук похож на тот, что издаёшь, когда в детстве падаешь с дерева. Все твои лёгкие сжимаются, когда ты ударяешься о твёрдую землю.

То же самое я чувствую, когда он произносит эти слова.

— Ты её даже не знаешь.

— Вообще-то знаю. — Он переводит взгляд с моих глаз на губы и обратно, ожидая реакции. Как будто надеется задеть меня.

До меня доходит.

— Вы были… вы были вместе? Она мне не говорила. — Затем меня охватывает ярость от осознания того, что он её бросил. — Ты трахнул её, а потом бросил?

Он хмурит брови и выглядит обиженным.

— Мы не были...

— Ты меня не знаешь, — перебила я его, слишком взбешённая, чтобы слушать, что он там говорит. От мысли, что когда-то он казался мне привлекательным, меня начинает тошнить. — Ты меня совсем не знаешь. Ты явно не представляешь, насколько мы с Эрикой были близки. Или что я делала, чтобы защитить сестру. Отношения, которые я разрушила, чтобы встать на её сторону. Долги, которые я наделала, чтобы оплатить её лечение. Я не высыпаюсь, потому что забочусь об этом маленьком мальчике, чтобы у неё была хоть какая-то передышка.

Меня трясёт с головы до ног, когда я беру листы бумаги и швыряю их через всю комнату. Они разлетаются в разные стороны, но мы с Рисом не сводим друг с друга глаз.

— Я люблю свою сестру, и мне приходится стоять здесь и терпеть твои намёки на обратное, что, честно говоря, почти так же больно, как и её смерть. Особенно когда это твоя вина. Она не оказалась бы на улице и не вернулась бы к этому дерьму, если бы ты её не выгнал.

— Я и не...

— Нет. Заткнись. Этот малыш? Он мой. Он — всё, что у меня осталось от неё. Так что можешь забирать свой дурацкий контракт и идти на хрен. А теперь убирайся. Я больше не хочу тебя видеть.

Сухожилие на челюсти Риса напрягается, как будто я разозлила его, рассказав правду. И когда он встаёт, я не отступаю, хотя расстановка сил резко изменилась. Трудно выглядеть внушительно, когда ты едва достаёшь мужчине до груди.

Особенно тому, кто излучает такую грубую силу, как этот.

Но мне всё равно. Я стою на своём — скрестив руки на груди, прищурившись, раздувая ноздри.

Он обходит меня, но он слишком крупный, чтобы полностью избежать контакта. Его плечо задевает моё, и по моей спине пробегает дрожь. Я говорю себе, что это реакция крайнего отвращения. Потому что влечение к нему было бы величайшим предательством.

Он уходит, напряжённо держа голову высоко, а мой взгляд блуждает по его телу. На его мускулистом теле не отражается ни малейшего признака вины, когда он надевает простые чёрные кеды Vans.

— Тебе всё ещё нужно прочитать документы, Табита, — бросает он через плечо, прежде чем уйти.

Как только дверь захлопывается, я бросаюсь к листам бумаги и опускаюсь на пол рядом с ними. Я собираю их, и мой взгляд скользит по строчкам. Синие чернила, повторяющие форму подписи моей сестры, пересекают простую, но окончательную чёрную полосу. Я провожу подушечками пальцев по оттиску, наслаждаясь этой связью. Я знаю, что она прикасалась к тому же месту, к которому прикасаюсь сейчас я.

Но затем до меня доходит реальность этого контракта.

Я бегу в ванную и падаю на пол перед унитазом, меня выворачивает наизнанку.

И это не из-за виски.

Это потому, что завещание выглядит ужасно правдоподобно.

Глава 4

РИС

Я наблюдал, как сестра Эрики с поникшими плечами и бледным лицом упаковывала коробки с памятными вещами в фургон U-Haul. Я видел, как она открыла входную дверь для сотрудников местного приюта для женщин и позволила им забрать оставшуюся мебель. Затем я услышал, как она сказала себе: «Соберись, слезами горю не поможешь», — через тонкую стену, разделяющую два этажа.

И с тех пор, как она уехала три дня назад, я чувствую себя кучкой человеческого дерьма. И не только потому, что я убит горем из-за шокирующей новости о смерти Эрики. Но и потому, что я вёл себя как полный придурок по отношению к её сестре.

Когда Табита Гаррисон появилась на моём пороге, я был уверен, что она такая же проблемная, как и Эрика, которая её описывала.

Но теперь? После того, как я на неё посмотрел?

Эта женщина — само воплощение разбитого сердца, и я уже ни в чём не уверен.

Поэтому, когда мне позвонил мой адвокат и сказал, что Табита просит меня приехать к Майло в Роуз-Хилл, я неохотно согласился. Тем не менее я решил воспользоваться элементом неожиданности и приехать без предупреждения, чтобы по-настоящему разобраться в ситуации.

Я знаю, каково это — расти без родителей, без семьи, и я не могу с чистой совестью забрать ребёнка у его родственников, не увидев ситуацию своими глазами.

Но я также знаю, что Эрика была уверена в том, что Майло должен быть со мной, даже если для этого придётся забрать его в мой родной город во Флориде.

И именно поэтому я направляюсь в маленький городок под названием Роуз-Хилл. Именно поэтому я вообще всё это делаю.

Для Майло.

Для маленького мальчика с большими тёмными кудрями и ещё большими голубыми глазами. Он слишком сильно напоминает мне меня самого, а его ситуация слишком похожа на мою.

Навигатор сообщает: «Пункт назначения впереди справа», и я нажимаю на педаль тормоза, чтобы замедлиться. Я не хочу подъезжать прямо к дому Табиты. Мне нужна минутка, чтобы прийти в себя. Осмотреться и понять, что здесь происходит.

Я бы солгал, если бы сказал, что не ищу причины, по которым Майло не стоит здесь оставаться. Но дорога