— Я предпочитаю тебя, когда ты настроена враждебно, — мой единственный ответ.

— Сегодня я слишком устала, чтобы быть враждебной. Вместо этого получишь весёлую.

Она уютно устраивается среди подушек на плетёной садовой мебели, и я понимаю, что она действительно выглядит более уставшей, чем обычно.

— Перебрала с вином?

Она фыркает, поднося к губам чашку с дымящимся кофе.

— Я выпила всего пару бокалов. Всё в порядке.

— Ага, справедливо. Ты была недостаточно пьяна, чтобы распускать руки или что-то в этом роде.

Она хмуро смотрит на меня. Между свадьбой, сексуальным напряжением и секретами, которые она раскрыла прошлой ночью, между нами возник новый уровень близости. И, как ни странно, мне это нравится.

— Ну, в таком случае, какое у тебя оправдание?

Боже, мне не следовало быть таким… смелым? Раскованным? Просто было что-то, что заставляло меня хотеть её сильнее, чем обычно. Это платье. Ресторан. То, как она прижалась ближе.

Она.

Всё возвращается к ней. Мои мысли постоянно крутятся вокруг неё. Моё тело постоянно тянется к ней. И это инстинктивно. Если бы я мог остановить это, я бы остановил. Я пытался.

Но ничего не работает. Даже после одной встречи она врывалась в мои мысли без предупреждения. Крошечный ураган с тёмными волосами и округлой попкой, который ворвался в мой дом и стал указывать, как будто я чернорабочий на её кухне.

Теперь всё хуже, потому что она здесь. Со мной. И она завязала меня в узлы — и у меня нет особого желания их развязывать.

Я пожимаю плечами.

— Без оправданий.

Её глаза расширяются, почти комично, но я думаю: какой смысл ходить вокруг да около? Я не шутил, когда говорил это прошлой ночью, и, будь у меня такая возможность, я бы снова и снова запускал руки под платье Табиты Гаррисон.

Проблема в том, что в глубине души я подозреваю, что она всё ещё ненавидит меня. По крайней мере, немного. Она верит, что я совершил нечто непростительное, а я даже не пытался её переубедить. Когда я решил дать ей кого-то, кого можно винить в смерти её сестры, я не ожидал оказаться здесь.

Женатым на ней и чувствуя вот это.

Она прочищает горло, сигнализируя о смене темы, пока Клеокатра сворачивается у меня на коленях, словно пушистая булочка с корицей.

— Ну, причина моей усталости в том, что я всю ночь смотрела рестлинг.

Я резко поднимаю голову.

— Повтори?

Она пожимает плечами и поджимает ноги.

— Что? Это захватывающе.

Я смотрю на неё без выражения, пытаясь понять, что я чувствую по этому поводу и как мне следует реагировать.

Ещё одно пожимание плечами.

— И мне было любопытно.

Я ищу в её голосе нотки насмешки, но их нет. Она не смеётся надо мной. Но она просидела всю ночь, смотря WPW. Я просто…

Теперь она покачивает головой.

— И это, вроде как, затягивает.

То, что Табите нравится рестлинг, не входило в мои планы.

— Знаешь, кто, блять, отстой? — Не успеваю я предположить, как она продолжает. — Миллионер Билл. Не могу поверить, что у этого типа твой пояс. Ну и придурок.

Я моргаю, ошеломлённый.

— Табита.

Она вздёргивает нос с лёгким шмыганьем, словно слишком горда, чтобы смущаться из-за того, что глубоко погрузилась в мою работу.

— Что? Это правда. Кастет? Если этот клоун снова вернёт тебя в синяках, я сама надеру ему задницу.

Я разражаюсь неожиданным смехом. Мало что может меня удивить, но это — удивило.

Она наклоняет голову.

— Я никогда не слышала, чтобы ты смеялся.

Я рассеянно глажу кошку, просто чтобы занять руки.

— Последние пару месяцев были тяжёлыми.

Табита кивает, но на её лице играет мягкая улыбка, а щёки розовеют.

— Ну, я не шучу. Смотреть, как ты проигрываешь, было невыносимо. Я бы хотела поговорить со сценаристами о том, куда, чёрт возьми, они ведут твою сюжетную линию. У меня есть замечания.

Я снова смеюсь, и, чёрт, это приятно. Не только смеяться, но и делиться. Это странное ощущение — иметь кого-то в своей команде. Оно вызывает незнакомое покалывание в груди.

— Отлично, я дам им знать, что моя жена хочет с ними поговорить. Им это понравится.

Она сжимает губы, пытаясь сдержать смех.

— Хорошо. — Затем она указывает на меня пальцем. — И не начинай слишком часто так улыбаться.

Я даже не осознавал, что улыбаюсь.

— Почему?

— Потому что на трибунах фанатки размахивают плакатами с просьбами стать отцом их детей. Женщины по всему миру сгорят, если ты направишь на них эту улыбку.

— Вау, всего один день в браке, а правила уже вступают в полную силу. Извини, я могу улыбаться только своей жене, — шучу я.

— Ладно, очевидно, ты можешь улыбаться кому хочешь. Просто не здесь, — уточняет она, и её голос слегка взвизгивает. — То есть не там, где нас могут увидеть люди, которые подумают, что…

— Подумают что?

Табита вздыхает, закутываясь в плед плотнее.

— Я не глупа. — Её голос звучит тише. — Я не ожидаю, что ты будешь вести себя как женатый мужчина, когда уедешь. Но если мы сможем поддерживать видимость здесь, в городе, я буду благодарна.

Меня озаряет понимание.

— Я не стану так с тобой поступать.

В ответ я получаю усмешку и закатывание глаз.

— Пожалуйста, я уверена, что не вызывала у тебя тёплых и пушистых чувств. Я знаю, что была резкой и требовательной, но я обещаю, что делаю всё возможное, чтобы двигаться дальше. Я не хочу, чтобы между нами было вот так. Я просто… Я не знаю, как себя вести с тобой. И я, чёрт возьми, ужасно злопамятна.

Это один из самых уязвимых моментов, которые мы когда-либо разделяли. Одна из самых честных вещей, которые она мне когда-либо говорила. Правда в том,