настенному зеркалу. В масштабе моего тела татуировка и впрямь малюсенькая, но от этого она мне лишь больше нравится. Никакой пошлости — настоящий шик.

— Надо сфотографировать, — резюмирую я, любуясь своим отражением.

— Для моего портфолио? — глумится Кирилл.

— С ума сошел? Для личного архива!

Бегло натягиваю валяющиеся на диване стринги и лезу в сумочку за телефоном. Я уже вовсю фантазирую, в каком ракурсе сфотографирую свой маленький нательный секрет, когда пальцы, сжимающие телефон, резко каменеют. И всколыхнувшаяся тревога удавкой стягивает шею.

Четыре пропущенных от мамы.

И десять от Вилки.

Это не к добру.

Глава 39

Влада

Выругавшись, непослушными пальцами набираю номер мамы. Какого черта телефон был на беззвучке? Как я вообще допустила такую оплошность?

Мысли — одна хуже другой — наводняют голову. Гудки, раздающиеся из динамика, кажутся невыносимо медленными и тягучими. Один, второй, третий. Да почему же она не отвечает⁈

— Влада…

— Мама! Что случилось? — выпаливаю на одном дыхании.

— Дочка, у нас проблемы, — мамин голос похож на шелест бумаги. — Папе предъявлены серьезные обвинения. В покушении.

— Что?..

Услышанное настолько абсурдно, что не сразу укладывается в сознании.

Обвинения? В покушении? Как это вообще понимать⁈

— Влада, ты можешь приехать домой?

— Д-да… Да, конечно! — отвечаю заплетающимся языком. — Но мама… О каком покушении речь?

— Езжай домой, дочка. Это не телефонный разговор.

Мамин тон — сухой и напряженно серьезный — вынуждает взять эмоции под контроль. Хоть это чертовски непросто!

— Ладно. Я скоро буду, — выдавливаю с трудом.

— Ждем.

Вызов обрывается, а я еще несколько секунду нахожусь в прострации, бездумно гипнотизируя взглядом логотип бренда на распахнутой сумочке.

— Влада, в чем дело? — голос Кирилла, подобно разряду тока, приводит в чувства.

Вздрагиваю. Отмираю. И задушено хриплю:

— У моей семьи проблемы. Я еду домой.

— Что-то с мамой? — он хмурится.

— Нет. С отцом.

— Но что именно…

— Я не знаю! — огрызаюсь я, мечась по комнате и судорожно натягивая на себя одежду. — Мама сказала, что папу в чем-то обвиняют! Я понятия не имею, в чем!

Кирилл мрачнеет. Скрещивает руки на груди и больше не задает никаких вопросов, молча наблюдая за моими сборами.

В глубине души копошится сожаление, что ответила ему столь резко, что убегаю, ничего не объяснив… Но сейчас не время тревожиться о неосторожно брошенных словах. Есть проблемы куда важнее.

Одевшись, подхватываю сумочку и спешу на выход.

— Может, мне нужно поехать с тобой? — прилетает в спину, когда я отчаянно дергаю дверь.

Замедляюсь на мгновение. Бросаю через плечо:

— Не надо. Я позвоню.

И, не проронив больше ни слова, срываюсь прочь.

Путь вниз по винтовой лестнице ощущается как какое-то нескончаемое препятствие. Слова прощания из уст девушки-администратора остаются без ответа. Правила дорожного движения забыты.

Я просто одержима идеей поскорее добраться до родных. Все остальное не имеет никакого значения.

Влетаю в закованный в цепи ночной тишины дом. Свет горит только в столовой, и я без промедлений направляюсь туда. За столом мама и Вилка. На обеих — лица нет. Глаза красные от слез. Кончики носов припухли.

— Что с отцом? — меня трясет от нарастающей паники.

— На Антона Верещагина вчера совершено покушение. На него напал мужчина с ножом. Врачи борются за его жизнь, — хлюпает мама. — Папа был в шоке. Думал, что предпринять, как помочь… А потом выяснилось, что во всем обвиняют его. Якобы он таким методом хотел устранить конкурента.

Прирастаю к полу.

Шум крови застилает слух.

От затылка к спине расползается противный липкий холод.

Антон Верещагин. Мне знакомо это имя. Это то ли директор, то ли собственник крупной строительной компании, которая работает в той же отрасли, что и отцовская фирма.

Насколько мне известно, между папой и Верещагиным никогда не было конфликтов. Просто обычная рыночная конкуренция. Так с чего следствие взяло, что это страшное покушение — его рук дело?

— На чем основаны обвинения? — сиплю я. — Это же чистейшей воды абсурд!

— Пока очень мало информации, — вздыхает мама. — Нам известны лишь какие-то урывки, но, судя по ним, у обвинения есть доказательства.

— Доказательства чего⁈

— Того, что отец планировал это покушение.

— Но это невозможно!

— Невозможно, конечно, — мама промакивает увлажнившиеся глаза бумажным платочком. — Но кому это сейчас объяснишь?

Принимаюсь мерять шагами комнату. Во мне кипят непонимание и протест.

Мой отец не мог, просто не мог устроить нечто подобное! Да, он бизнесмен. Да, привык крутиться в мире больших денег. Но у него всегда присутствовали понятия о чести и совести. Более того — он активно прививал их нам с Вилкой!

Нет, папа бы не стал. Ни под каким предлогом не стал бы! Лучше бы разорился, обеднел, потерял бизнес… Но не действовал бы такими грязными методами! Не взял бы грех на душу! Никогда!

Так как возникло это нелепое предположение следствия? И откуда взялись эти так называемые «доказательства»?..

Подстава? Ошибка? Неудачное стечение обстоятельств?

Я мечусь по комнате, как раненый зверь, напряженно и лихорадочно соображая. Мама же с Вилкой по-прежнему сидят недвижно. Словно две бездушные восковые фигуры.

— Где папа сейчас? — в отчаянии хватаюсь за волосы.

— Его забрали, — голос мамы дрожит.

— Куда забрали?

— В СИЗО.

Боже… Боже. Боже! Да что же это творится⁈

Мне становится дурно. Воздух в легких стремительно заканчивается, и я заглатываю его жадными рваными вдохами. Ладони влажные. Вдоль позвоночника тоже струится пот. Столовая плывет перед глазами.

— Влада, сядь. Ты на грани обморока, — слова Вилки доносятся до меня словно через толщу воды.

Прежде я всегда была хладнокровной. Всегда умела взять себя в руки. Но сейчас меня натурально бомбит, прямо на кусочки от ужаса разрывает.

У мамы рак.