дело грязное, но и предположить не могла, что настолько. Судя по сообщениям СМИ, Антон Верещагин до сих пор находится в больнице и, возможно, навсегда потеряет возможность говорить! А все из-за чего? Из-за того, что оказался не в том месте не в то время?

Абсурд! Дикость!

Меня колотит крупная непроходящая дрожь, легкие горят от возмущения. А вот отец, сидящий напротив, кажется каким-то изможденным и… остывшим. Словно он потух. Словно его уже ничего не удивляет.

— Что будет теперь? С тебя снимут обвинения?

— Я не знаю, Влада, — качает головой. — Думаю, этого никто не знает.

— Я читала, что прокурора, который ведет твое дело, в народе величают палачом. Что за последние годы он не проиграл ни одного дела. И что его назначение — само по себе приговор, — выпаливаю нервно.

— Да, Конусов — сильный обвинитель. И лоббирует определенные интересы.

— Разве он не должен быть беспристрастным?

— Должен. В идеальном мире.

Закатываю глаза. Как же надоела эта чертова двойная мораль! На бумаге — одно, а на деле — совсем другое!

— То есть по-прежнему существует риск, что тебя посадят? Упекут за решетку на десятки лет?

— Да, — сдержанный наклон головы, — такая вероятность имеется.

— Неужели ничего нельзя сделать? — от вопиющей несправедливости сложившейся ситуации мой голос подскакивает на несколько октав.

— Можно, Влада. И, поверь, мы делаем. Делаем все, что от нас зависит.

— Мы? Кто это «мы», пап?

— Я, мои адвокаты, а также люди, которым я могу доверять.

— Речь о Лейтмане, не так ли? — дабы справиться с обуявшим меня волнением, я принимаюсь расхаживать из угла в угол.

Очередной короткий кивок в ответ.

— Вячеслав Сергеевич один из богатейших людей нашего города. У него связи не только в Москве, но и за границей, — перечисляю все, что мне известно о друге семьи. — Мне кажется, что спасти тебя от сфабрикованных обвинений — вполне в его силах. Вы же друзья!

— Да, друзья, — подтверждает отец, и на его губах появляется какая-то странная улыбка, отдаленно напоминающая гримасу боли. — Но ты должна понимать, что дружба во взрослом мире — не то же самое, что дружба в детском саду. У Вячеслава есть свои интересы и репутация, которой он, безусловно, дорожит. Какие бы теплые отношения нас ни связывали, он не станет помогать в ущерб себе. Лейтман — талантливый бизнесмен и превосходный стратег. Он анализирует ситуацию и оценивает риски. Если они превысят допустимый порог, он умоет руки. Тонуть вместе со мной в его планы совершенно точно не входит.

Отец говорит очевидные вещи, но боже! Как же они режут слух! Своим цинизмом, своей прямотой, своей пугающей правдивостью…

Я уже давно не ребенок и прекрасно понимаю, что реальность устроена несколько сложнее, чем вымышленные сказочные миры. В реальной жизни нет однозначно плохого и однозначно хорошего. Как нет абсолютных героев и абсолютных злодеев. В каждом из нас всего по чуть-чуть. Никакого черного и белого — сплошные полутона.

Однако осознание того, что мой отец с высокой долей вероятности может потерять свободу, острым кинжалом вспарывает внутренности. Причиняет такую неимоверную душевную боль, что хочется вопить.

Черт! Да если он сядет, мама никогда не оправится от клятой болезни, что каждый божий день грызет ее тело! Она надломится, как щепка! Истлеет! Высохнет за считанные дни!

И тогда мы с Вилкой останемся одни…

Потерянные. Вмиг осиротевшие. Убитые горем.

Нет. Я не могу этого допустить. Не могу — и точка.

Все же любовь на словах и любовь на деле — это два диаметрально противоположных сценария. Первый требует широких жестов и красноречия, второй — реальных жертв.

Если правда любишь, отдай часть себя. Без жалости, торга и сомнений.

Если любишь, будь готов поставить на кон все, что у тебя есть. Даже собственное сердце.

Резко притормозив, я застываю посреди папиного кабинета и направляю на него испытующий взор:

— Пап, скажи, если я соглашусь выйти замуж за Сашу, это поможет? Поспособствует тому, чтобы Вячеслав Сергеевич пренебрег рисками и вытащил тебя любой ценой? Ведь тогда вы станете не просто друзьями, а родственниками…

На секунду отец прикрывает веки. На его лице — нестерпимая мука.

— Влада, ты не обязана…

— Ответь! Поможет или нет⁈

Пауза. Тяжелый обреченный вздох. А затем едва слышное:

— Вероятно, поможет.

Глава 47

Кирилл

Последующие дни слипаются в склизкую тягучую массу, состоящую из монотонной работы, рутинных прогулок с Кайманом и тягостных навязчивых мыслей, что грызут мозг, словно термиты.

Я пытаюсь не грузиться и сохранять если не позитивный настрой, то хотя бы какую-то минимальную адекватность, но получается, откровенно говоря, херово.

Я на жестком нервяке. И все потому, что не могу перестать думать о Владе.

Казалось бы, все просто: добавил в черный список, забил, забыл, переключился. И будь на месте Острой какая-нибудь другая баба, я бы именно так и сделал. Честное, сука, слово!

Но проблема в том, что злюка — не просто «какая-нибудь баба». Она заноза. Гребаный яд в моей крови. Вирус, который я добровольно запустил себе под кожу!

Избавиться от мыслей о ней так же непросто, как избавиться от ноющей зубной боли. Она повсюду! Везде! Преследует каждую долбаную секунду!

Единственный выход — выдрать причину с корнем. Но разве я могу?..

Точнее даже так: хватит ли у меня силы, воли и решимости на то, чтобы порвать с Владой? Не просто закинуть ее в бан на телефоне, а сделать это по-настоящему? Насовсем?

Я размышляю об этом уже вторую неделю, и пока итог неутешителен. Я жажду чего угодно — скандала, лживых обещаний, примирительного секса — но только не расставания с ней. Мне хочется видеть ее, трогать, чувствовать. И пусть это будет просто разговор. Пусть даже нелепая ссора, пропитанная упреками и непониманием. Я хочу этого гораздо больше, чем гнетущего одиночества квартиры, которая в последнее время кажется мне клеткой.

Я