– Мне ты зачем это говоришь? Обрадовать? Разрешения спросить? Тебе звонили, ты и расхлебывай.

- У меня сейчас такой суммы нет свободной. Мне придется взять из фирмы. И я не могу это сделать без твоего согласия. – Стиснув зубы, хрущу пальцами. Одному Богу известно, как тяжело мне сейчас дается этот разговор. – Паш, она всё ещё мать Алёши. Мы не можем оставить её в таком состоянии.

- Мы?! Я и так ей полквартиры отдал, больше я ей нихрена не должен!

Это правда. По решению суда после развода Марине по закону полагалась половина квартиры. Паша продал их общую, купил себе и сыну двушку поменьше.

Что сделала со своей половиной Марина – я не знаю.

- Паш.

- Чёрт! – раздаётся в трубке яростно. Слышу глухой удар. Видимо, он со всей дури во что-то въехал кулаком. – Чёрт побери! Даже когда я решил, что всё кончилось, она умудряется влипнуть в историю и тянуть за собой всех!

Он прав. Абсолютно прав. Но от этой правоты не легче.

Молчит.

И я молчу.

- Ладно, – цедит он наконец. – Бери сколько надо. Но я делаю это только ради сына.

И бросает трубку.

______________________

продолжение в 15:00

Олег 3

До больницы доезжаю быстро. Нахожу нужных людей, договариваюсь, используя связи, оформляю платные услуги, вношу необходимую сумму.

Мне еще раз говорят, что нашли её без сознания у лестницы на подземном переходе, скорую вызвали прохожие. То ли сама упала, то ли электросамокат сбил. Когда пришла в себя, назвалась Мариной Орловой, меня почему-то вписала в согласие... Документов у неё при себе не было, поэтому так её и записали в карте с пометкой "со слов пациента".

Сообщаю, что она не Орлова, что мы не женаты.

- Понятно, - неопределенно пожимают плечами в ответ.

Разрешают увидеть её, называют номер общей палаты.

Вхожу. Светло-серые стены, койки, капельницы, кнопки вызова медсестры.

Марина лежит с закрытыми глазами. Ни следа от неё прежней. Волосы тусклые,с отросшими корнями.Впалые щеки, землистый цвет лица. Такая худая и бледная, что её едва заметно на койке.

Рука и нога в гипсе, позвоночник фиксирует корсет. Она похожа на разбитую куклу, которую бросили и забыли. Открывает глаза, вдыхает, хмурится. Косится в мою сторону.

- Оле-е-ег...

Дернувшись, пытается приподняться и тут же жалобно стонет и падает обратно на подушку.

- Лежи, не двигайся.

Подхожу к ней.

- Ты всё таки пришел.

Она тянет ко мне неперебинтованную руку, с катетером.

- Не могу, – злится, дёргает кистью, и на глазах выступают слёзы. – Даже дотронуться до тебя не могу.

Молчу.

- Я знала, что ты меня не оставишь. – всхлипывает. – Олег, я умираю, знаешь?

- Ты не умираешь, Марина.

- Умираю, умираю! Я точно знаю. Ты думаешь, эти врачи что-то лечат? Ничего они не лечат. – болезненно хмыкает. – Умру, и никто не будет обо мне плакать...

Она замолкает, всматривается в моё лицо с какой-то пугающей нежностью.

- И ты не будешь плакать, правда?

Она смотрит на меня с таким затравленным взглядом, что внутри всё невольно сжимается. Отвожу взгляд. Пялюсь в окно, из которого виднеются голые ветви деревьев.

- Марина, послушай меня...

- Ты даже не представляешь, Олег, – перебивает она, щурясь, тихо, опустошенно, – каково это – жить с надеждой столько лет. Каждое утро просыпаться и думать: сегодня он заметит. Поймет. Признается! Сегодня он скажет, что любит меня. Сегодня всё изменится.

- Я тебе никогда не давал надежд, Марина.

- Давал. Вместе с сыном давал. Вместе с заботой о нём, с любовью о нём. Давал. Каждый день все эти годы... Ты просто нерешительный, понимаешь? Много сомневаешься. Я думала, если я тебя немного подтолкну, то ты наконец решишься. Признаешься наконец, что мы вместе. Ты же сам никак не мог решиться. Десять лет не мог! Я должна была сделать это, я устала ждать.

- Ты о чем?

- Я думала, если ты снова... – продолжает она, глядя в потолок. – Если у нас снова хотя бы раз случится это... Но ты же не отходил от жены, от брата, от дочерей. Всё время кто-то был рядом с тобой. Вот я и сделала это.

- Что ты сделала, Марина?

А сам неожиданно вспоминаю стакан воды, который она мне протянула там, в Сосновом Бору. Свое физическое состояние после того, как я выпил эту воду. Папины слова там, в кафе, про мое странное поведение. И впервые за эти месяцы впускаю в голову бредовую мысль – неужели она на самом деле что-то мне туда подмешала?!

- Марина, ответь!

Наверное, на моем лице написано всё, что я сейчас думаю.

- Я прям чуть-чуть, пару штучек. - подтверждает мою страшную догадку. На лице - ни тени сожаления. - Может, три, не помню точно. Но помогло же, да? - морщится. - Должно было помочь, а не вот так...

И мне бы сейчас взорваться, наброситься на неё с обвинениями, но я не могу даже с места сдвинуться.

А ведь я её искренне жалел! И чувствовал вину все это время даже перед ней.

- Я ведь не хотела никому зла! Я просто хотела быть счастливой, понимаешь? Счастливой с тем кого всю жизнь люблю!

- Тебе не кости, а голову лечить надо. Ты же меня чуть не убила этими таблетками!

- Ах, да... Инфаркт. Я тогда очень испугалась. Но ты же сможешь меня простить? – виновато, но с надеждой сдвигает брови. – Олег? Сможешь?

В палату заходит медсестра, идет к нам, поправляет капельницу.

- Пациентке нужен покой. – бросает на меня беглый взгляд. – И вам, судя по цвету лица, тоже. Киваю. Поднимаюсь.

- Придёшь завтра? – в её глазах мелькает страх. – Пожалуйста? Я же пропаду без тебя!

- Прощай Марина.

Сталкиваюсь в дверях с врачом. Он собирается войти в палату. Представляюсь, говорю, к кому приходил.

- Какие прогнозы? – спрашиваю тихо.

- Сложно сказать. Сначала операции. Потом реабилитация. А там уж как пойдет. Мы вам сообщим, как всё пройдет.

Качаю головой:

- Не надо. Мне это не интересно.

Выхожу из больницы с чувством долгожданного, хоть и с горечью, облегчения от того, что она больше не моя ответственность.

Ни как любовница.

Ни как женщина, родившая мне сына.

Ни