вершинами, возвышающимися над Роуз-Хилл. На улице холодно, трава скована инеем, когда я направляюсь к входной двери. Я делаю более широкие шаги, чем обычно, но не хочу признаваться, что спешу увидеться с ней. Я знаю, что у неё сегодня выходной, так что есть шанс, что она уже уснула вместе с Майло. Даже если я просто загляну к ним, мне станет легче.

Когда я подхожу к входной двери, она оказывается не заперта. «Да блин, Тэбби», — бормочу я, входя в дом и снимая ботинки. В каждой комнате горит свет, придавая дому уютный вид, которого не было в моём доме во Флориде даже в самый лучший день.

Тот дом был стерильным. В этом доме чувствуешь себя как дома.

— Тэбби? — Я шепчу-кричу, чтобы не разбудить Майло, и иду через гостиную на кухню в задней части дома. Когда Клео бежит ко мне, пробираясь между моими ногами и мурлыча, я наклоняюсь, чтобы почесать ей под подбородком — это её любимое место. — Иди вниз. Я скоро приду.

Она не слушает, но я всё равно продолжаю ходить по дому в поисках Табиты. Здесь пахнет чистящим спреем с цитронеллой, которым она любит пользоваться, и везде идеальная чистота. Надеюсь, она не провела весь выходной за уборкой.

Я высовываю голову на лестничную клетку, но решаю не идти туда, потому что наверху темно. Её нет на кухне, но я вижу её на заднем крыльце, она сидит на своём обычном диванчике под уличными фонарями.

При виде неё мои губы растягиваются в улыбке, и ноги сами несут меня к ней.

Я начинаю объяснять, почему я здесь, ещё до того, как полностью открываю дверь.

— Ладно, просто выслушай меня...

Но я замолкаю, когда она резко оборачивается и я вижу её раскрасневшиеся щёки, покрасневшие глаза и мокрые ресницы.

— Тэбби, что случилось? — Я оглядываюсь по сторонам в поисках причины её беспокойства. Она сидит, скрестив ноги, с тяжёлым пледом на плечах. Вокруг неё разбросаны блокноты в кожаных обложках, а у ног стоит простая картонная коробка. — С Майло всё в порядке?

На её щеках блестят слёзы, а тёмные радужки глаз кажутся плоскими — в них нет привычного блеска. Её руки безвольно лежат на коленях, безымянный палец левой руки обхватывает моё золотое кольцо.

Меня непреодолимо тянет к ней, и я, не раздумывая, выбегаю за дверь и пересекаю палубу за считаные секунды. Я опускаюсь на колени у её ног.

— Скажи мне, что происходит, — шепчу я, протягивая к ней руки.

Она вздрагивает и отстраняется с испуганным видом. Её взгляд падает на мои руки, которые я поднимаю, показывая, что отступаю.

— Он в походе с моими родителями. Что ты здесь делаешь? Ты же говорил, что это займёт несколько недель. — Её голос срывается на последнем слове, и у меня в груди что-то надламывается, когда я вижу, как с её ресниц скатываются ещё три слезинки, и каждая из них — словно укол в моё сердце.

В своей жизни я повидал всякого дерьма.

Но хуже всего было видеть, как плачет Табита.

На этот раз я без колебаний говорю ей правду. Подняв руки в знак капитуляции, я признаюсь в том, в чём никогда бы не признался вслух.

— Я скучал по тебе.

Между нами повисает тишина, она вглядывается в моё лицо, а я медленно опускаю руки и сжимаю край дивана в нескольких сантиметрах от её колен.

Она смотрит на меня, и по её пухлым губам текут слёзы.

— Ты солгал мне.

Чёрт. Я резко втягиваю воздух и замираю, чувствуя, как лёгкие вот-вот разорвутся, и смотрю на неё.

— Ты не выселил Эрику.

Я закрываю глаза и впиваюсь пальцами в грубую ткань подушки. Воздух вырывается из моих лёгких, оставляя после себя тяжёлую боль.

— Нет, — шепчу я, по-прежнему не в силах смотреть на неё.

— Ты был так добр к ней.

Я морщусь, когда её слова переходят в тяжёлое рыдание. Всё, что я могу сделать, — это кивнуть, приподняв веки и взглянув на то, что я теперь узнаю как разбросанные вокруг неё дневники.

Дневники Эрики. Иногда я видел, как она пишет на крыльце, но дальше этого дело не заходило.

Табита сжимает руки в кулаки, и звук её сдавленных всхлипов подобен смерти от тысячи осколков стекла.

— Ты позволил мне поверить... — Она причмокивает, и из её груди вырывается недоверчивое фырканье. — Я ужасно с тобой обращалась.

Я поворачиваюсь к ней, и её тёмные глаза впиваются в мои.

— Это не так.

— Так. Я ужасно с тобой обращалась. Я обвиняла тебя в... боже мой. — Она прикрывает рот ладонью, её плечи вздымаются, и по её хрупкому телу пробегает ещё одно рыдание.

Мне так и хочется прикоснуться к ней, но на этот раз, когда я протягиваю руку, она отмахивается.

— Какого чёрта ты врёшь об этом? — Её волосы спадают на щёки, голова трясётся, а рот приоткрыт от недоверия. — Почему?

Я с трудом сглатываю.

— Я просто… — Я прикрываю рот рукой и отвожу взгляд, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы объяснить ей всё. — Между нами была напряжённость, и я не знал, могу ли тебе доверять. А потом я приехал сюда и увидел всё в новом свете, и я… чёрт, Тэбби, я не знаю. Ты была так сломлена, и я не мог с этим справиться. Я не мог сказать тебе ничего, что могло бы тебя утешить, но моё молчание могло облегчить твою ношу, так что… — Я разочарованно рычу и смотрю в ясное ночное небо, не уверен, что мои слова имеют смысл.

Затем я снова перевожу взгляд на неё.

— Тебе нужен был кто-то, на кого можно было бы злиться, и я подумал, что могу стать для тебя таким человеком.

— Рис. Тебе было больно. Я причинила тебе боль. Ты этого не заслужил! — Она в отчаянии хлопает руками по подушкам. — А я? — Она смеётся, но в её смехе нет веселья. — Это был мой крест, а не твой. Я ходила с