Мне не хотелось вставать с кровати, но и лежать в мокром белье тоже не хотелось. Из-за дискомфорта я откинула одеяло и встала с кровати.

А вид, открывавшийся из коридора, не давал мне вернуться в постель.

Потому что, подойдя к корзине для белья у открытой двери спальни, я увидела Риса.

Обнажённый Рис.

Крепкая задница, тонкая талия, волосы на ногах, покрытые татуировками Рис.

Идёт по коридору — прочь от меня. Желание последовать за ним обрушивается на меня, как шар для боулинга. Адски сильно.

Но вместо того, чтобы пойти за ним, я просто стою в дверях, сердце бешено колотится, я чувствую себя обнажённой. Как будто каждая запись в дневнике Эрики сдирала с меня слой кожи, пока я не осталась беззащитной и грязной, пока воздух не обжигал меня со всех сторон. Как будто я поцарапала коленки, только гораздо сильнее.

Потом пришёл Рис. И когда он обнял меня, боль утихла. Он обернул меня собой, как бинтом, и благодаря ему все самые ужасные моменты той ночи показались мне не такими уж страшными.

Я знала, что скучаю по нему.

Просто до сих пор не осознавала, как сильно он мне нужен.

Я закрываю глаза и отворачиваюсь, когда слышу его шаги на лестнице. Сегодня я не могу принять ни одного важного решения.

Он скрывал от меня правду.

Он вернулся за мной.

Он не раз жертвовал собой ради меня, и я хоть убей не могу понять, чем заслужила его преданность.

Он почти ничего не говорит мне словами, но всё показывает своими поступками.

Я снимаю нижнее бельё и бросаю его в корзину, а потом забираюсь в постель голой. Мне одновременно стыдно за себя и отчаянно хочется найти его. Я немного злюсь на него, но, как ни странно, понимаю его выбор.

Я понимаю это, потому что сама бы так поступила. Я уже много лет делаю это ради своей семьи.

Просто со мной никогда не поступали так, чтобы не задеть мои чувства. Это странное ощущение — получать такую самоотверженность. Такую преданность. Особенно неприятно думать, заслуживаю ли я этого.

Суматоха в моей голове вытесняет усталость. Я уже не просто устала — я в бреду.

Лежа обнажённой в постели, я хожу по кругу. Манипуляции Эрики в отношении меня — и его — должны были быть на первом плане, но в душе меня осенило: что сделано, то сделано. Как бы мне ни хотелось вернуться в прошлое и всё исправить, это невозможно.

Я чувствовала, как моя идеализированная версия Эрики ускользает из рук, пока я плакала в объятиях Риса. Я так стремилась крепко ухватиться за неё, чтобы сделать её историю более приемлемой, чем она была на самом деле. Причиняла ли она людям боль? Или была замечательной? Я поняла, что она могла быть и той, и другой одновременно и что мои воспоминания о ней не обязательно должны быть сплошным радужным счастьем, чтобы я мог продолжать её любить.

Прилив глубокого облегчения, когда я приняла ситуацию такой, какая она есть, — не зависящей от меня, — успокоил меня.

И я отпустила это.

И осталась только с Рисом. Он раздевал меня. Вытирал меня. Каждое его прикосновение было наполнено уважением и преданностью, которых я, возможно, не заслуживаю, но всё равно жажду.

Именно эта жажда заставляет меня встать с кровати и спуститься по тёмной лестнице. Она пробуждает во мне желание и заставляет соски затвердеть. Но дело не только в этом. Я жажду ощутить его тепло, его силу, просто... его общество.

Сегодня я бы согласилась просто задремать рядом с ним.

Дверь в подвал скрипит, и я смотрю вниз, вспоминая, как только что закончила переделывать эту комнату для него. Я не ожидала, что он увидит её так скоро.

Я слышу, как жужжит стиральная машина, когда она вращается, и вижу очертания его массивной фигуры на кровати, когда заглядываю через перила под ограждением. То самое место, где я подглядывала за ним, когда он пытался снять рекламный ролик.

Свет проникает из-за моей спины, и я вижу, что он смотрит в другую сторону. Но он держит плечи слишком напряженно, чтобы быть спящим.

Я не спрашиваю, можно ли мне войти, потому что не думаю, что моё сердце выдержит, если он меня прогонит. И в глубине души я знаю, что он этого не сделает.

Я спускаюсь по лестнице, закусив нижнюю губу. Когда мои ноги касаются персидского ковра под кроватью, он поворачивает голову. Но я не останавливаюсь. Я чувствую влечение к нему, которое почувствовала с того момента, как впервые увидела его. Та, из-за которой я оглянулась через плечо, когда выходила из его дома в Эмеральд-Лейк.

Я ничего не могла с собой поделать тогда и не могу сейчас.

Поэтому я иду прямо к кровати, тихо проскальзываю за его спину, обнимаю его за голые рёбра и прижимаюсь лбом к его спине.

Он ничего не говорит, но накрывает мою руку своей и сплетает наши пальцы.

— Привет, Тэбби, — шепчет он в темноте. И я ловлю себя на мысли, что мне бы хотелось, чтобы он снова назвал меня «детка» или «милая». Эти привычные обращения в такой уязвимый момент успокаивают меня.

— Привет, Рис. — Я провожу пальцем по его плечу, очерчивая завитки и узоры татуировок, покрывающих всю его руку.

Он вздрагивает, но не поворачивается ко мне.

— Мне нравится моя комната. Спасибо.

Я киваю, касаясь щекой его обнажённой кожи. От его тела исходит слабый аромат корицы, и от этого мне становится тепло, как от яблочного пирога и уютной рождественской выпечки.

— Мне следовало сделать это раньше. Прости.

— Тебе не за что извиняться.

Может, и нет, но это не мешает мне чувствовать, что я была слишком строга к нему без всякой на то причины. Как будто мы сдерживали себя. И прямо сейчас я не могу придумать ни одной причины, чтобы сдерживаться. Конечно, он мог причинить мне боль. Но после