ещё не успел понять, насколько плотно во всё это вляпался. От пещер до той реки, если верить Дакаю, было не так уж и далеко. Следовало всего лишь выбраться из старых выработок, спуститься к истоку, дойти вниз по течению и уже потом переправиться к стойбищу. На словах всё звучало несложно, красиво, просто и почти разумно. На словах вообще многое выглядит намного приличней, чем в жизни, особенно когда рассказ ведёт человек, у которого до свободы сейчас столько же шансов, сколько у меня до спокойной старости на даче с шашлыками и свежей газетой в руках. Особенно, если учесть, что дачи у меня-то и нет.

Словом «хотан» у фоду, насколько я сумел разобрать, называлась община родственных семей, которые вместе кочуют по Пустоши Антов, сопровождая полудикие стада хеков. Кто такие эти хеки, я уточнять не стал. В моей голове и без того уже хватало новой, плохо уложенной информации, которая пока не могла принести ни куска мяса, ни лишней пары рук в побеге, ни ключа от кандалов. Учиться я всегда любил, это чистая правда. Вот только в моём нынешнем положении знания, которыми нельзя воспользоваться немедленно, чаще раздражали, чем радовали. Дакаю моё невежество нисколько не мешало гордиться собственным стадом в две сотни голов. Судя по тому, как он это произносил, такой запас живности делал его в глазах сородичей человеком, если слово «человек» здесь вообще было применимо, не бедным и не последним в роду. Помочь же нам прямо сейчас его стадо не могло ничем, кроме разговоров, а разговорами, как известно, сыт не будешь.

Сам Дакай был довольно высоким для низкорослого племени гоблинов, но почти на голову ниже меня, а если считать по массе, то наверное раза в два меньше, хотя и я сам сейчас выглядел далеко не как борец сумо. Обросший неопрятной бородой и лохматый, он казался старше своего возраста, однако стоило присмотреться внимательней, как становилось ясно, что под всей этой пылью, щетиной и лагерной грязью скрывается совсем ещё мальчишка, лет семнадцати или восемнадцати, едва ли больше. И вот как раз от этого его самоуверенные речи о собственной важности начинали звучать чуть иначе, чем ему хотелось бы. В них было куда больше желаемого, чем действительного, и я чувствовал это всё острее.

Если он и впрямь так ценен для своего хотана, как пытается мне внушить, то почему за ним до сих пор не пришли? Почему кочевники не послали в лесистые предгорья спасательный отряд, не спешились и не прочесали тот участок, где их люди попали в плен? Объяснение Дакая про то, что кавалерия теряет подвижность в лесу, выглядело убедительно ровно до той секунды, пока я не начинал думать дальше первого слоя слов. Наездник остаётся кавалеристом лишь до тех пор, пока сидит в седле, а спешиться и идти по следу своими ногами, если речь идёт о сыне хана и других пленённых воинах, им вроде бы ничто не мешало. Что-то в рассказе Дакая скрипело и не сходилось. Однако ни другие фоду, ни Молдра, ни Фэйа, ни Зэн ему не возражали, не качали головой, не перебивали. Значит, либо я чего-то не понимал в местной степной логике, либо всем остальным было просто не до этого. И то и другое выглядело вполне правдоподобно.

Сам план побега, при всей его рискованности, был устроен до обидного просто. Следовало дождаться дня, когда часть кинокефалов уйдёт на охоту, выбрать подходящую ночь, когда у клеток с рабами останется толстяк-кашевар или кто-то столь же ленивый и малоподвижный, тихо проскользнуть мимо и уже потом бежать что есть сил к реке. Никакой многоходовой стратегии, красивых отвлекающих манёвров, сложной диверсии и тем более никаких тонких политических интриг. Просто ночь, усталые рабы, один жирный пёс у котла и бег в темноту. Чем проще план, тем меньше в нём мест, где идиоты вроде меня могут всё испортить преждевременным геройством.

После того как мясо рофа подсохло, а на это ушло несколько дней, жизнь в рабском лагере заметно изменилась, хотя назвать эти изменения хорошей жизнью у меня бы язык не повернулся. Дополнительный белок сделал нас живее, злее и чуть более твёрдыми в коленках, а в наших обстоятельствах это уже тянуло на маленькое чудо. Но мяса всё равно было мало. Слишком мало, чтобы по-настоящему наесться, и ровно столько, чтобы живот вспоминал, что пища в мире существует, а потому принимался требовать её ещё яростнее, чем прежде.

Я очень быстро понял, что раньше попросту не знал, что такое настоящий голод. На Земле мне казалось, что жизнь со мной обходится жёстко, временами даже откровенно по-свински, но только здесь я по-настоящему оценил, насколько беззаботной, удобной и сытой была та самая жизнь, которой я имел наглость быть недовольным. Там мне не приходилось надрываться под тяжестью камня с раннего утра и до темноты, спать в вонючих, кое-как скреплённых шкурах, ходить по холодному камню босиком и считать удачей полусырой ломтик мяса, если его удавалось урвать. Здесь я понял, что значит не просто быть голодным, а хотеть жрать так, что мысль о любой съедобной твари, от крысы до рофа, перестаёт казаться шуткой и начинает восприниматься как вполне разумный план на ближайшие сутки.

Возможно, я переносил бы это легче, если бы не приходилось каждый день гробить себя работой. С раннего утра и до темноты нас гоняли в штреки, заставляя таскать, откалывать, волочить, поднимать и перетаскивать, пока мышцы не начинали гудеть глухо и ровно, как натянутые провода. Ночью становилось не лучше. С пустым животом я даже спать научился не сразу, а уж медитировать и вовсе пришлось учиться заново, потому что на Земле в мои привычки не входили медитации в движении или манера садиться в позу внутреннего просветления после дня каторжного труда, имея в брюхе вместо ужина свистящий сквозняк.

Если бы не скудная подкормка из вяленого мяса, пришлось бы совсем худо. На четвёртый день после той охоты один из надзирателей заметил, что я не просто не сдох, а ещё и начал понемногу приспосабливаться к режиму, и решил, что это недоработка с его стороны, которую необходимо срочно устранить. Работы мне добавили не жалея. Теперь я таскал камень не только за Зэном и Фэйей, но и за фоду, работавшими хоть и недалеко, но уже на соседнем участке, так что ходки стали длиннее, а паузы между ними — короче.

Бурая похлёбка из хлебного корня, которую нам выдавали дважды в день, хоть и варилась