на костях, всё равно оставалась редкостной пресной мерзостью. На вид она напоминала не еду, а свежие нечистоты, которые кто-то по недоразумению решил вскипятить и подать на стол, а запах у неё стоял такой, что любой уважающий себя повар после одной только дегустации выбросился бы из ближайшего окна, если бы окно в этой подземной дыре вообще существовало. Низкая питательность этой травянистой дряни отлично сочеталась с мастерством жирного кинокефала, который раз за разом умудрялся то недоварить её, то прижечь до горечи, то добиться сразу обоих результатов одновременно, будто издевательство над рабами было для него не побочным эффектом работы, а отдельным кулинарным направлением, в котором он оттачивал собственный почерк. Я никогда не считал себя любителем возни у плиты, но даже мне было ясно, что из тех же ингредиентов можно было сварганить куда менее отвратительное варево, будь у повара хоть капля ума, мяса, соли, крупы или хотя бы совести. Ни одним из этих достоинств жирная псина, похоже, не обладала.

В первое время я, если честно, опасался всякого. После плена, побоев и кинокефальих ухмылок ждать от лагеря можно было любого унижения, какое только способно прийти в голову человеку, ещё не окончательно разучившемуся воображать. Однако в этом смысле можно было выдохнуть. Фэйа как-то объяснила мне, что у псоглавцев существует строгое табу на связь с человеческими самками, а уж такие, как Молдра или она, их в подобном смысле и подавно не интересовали. Рабы же, какими бы они ни были до попадания в эту дыру, выматывались за день так, что к ночи едва находили в себе силы лечь на вонючие шкуры, не то что мечтать о каких-то телесных развлечениях. Здесь все затягивали пояса всё туже и берегли остатки сил не для страсти, а для того, чтобы утром снова встать и не упасть под первым же коромыслом.

Ненависть к псоглавцам за эти дни росла во мне ровно так же уверенно, как голод. Пару раз мне даже снилось, как я подкрадываюсь к жирному кашевару со спины, хватаю ту самую огромную ложку, которой он мешает бурую бурду в котле, и с чувством, с толком, с полным одобрением собственной совести принимаюсь колотить его куда придётся, особо не разбирая, куда именно прилетит очередной удар. После таких снов я просыпался не с раскаянием, а с неприятным удовлетворением и пониманием, что становлюсь человеком всё менее мягким. С другой стороны, мягкость в рабском лагере у Рваного Уха была достоинством примерно такого же порядка, как вежливость у крокодила.

От отчаяния я начал охотиться на скальных крыс, которых вокруг пещер водилось в избытке. Эти твари были размером с хорошего бультерьера, имели первый уровень и в одиночку со мной предпочитали не связываться, мгновенно уходя в щели и боковые ходы, если я подходил слишком близко. Однако даже одна такая крыса, вздумай она не убегать, а броситься, могла стать вполне серьёзной проблемой. О том, что будет, если подобные твари соберутся хотя бы в небольшую стаю, я старался лишний раз не думать. Думать там, в сущности, было не о чем. Кончилось бы это для кого-то из нас очень плохо, и не факт, что для крыс.

Однажды мне всё-таки повезло. В одну из ходок я, решившись снова рискнуть, метнул копьё и, сам не до конца веря, что попал, вернулся уже с добычей, волоча скальную крысу за длинный голый хвост. Фэйа разделила тушку честно и без долгих разговоров, так что досталось всем. Ели её мы сырой, только слегка закопчённой над факелом, а я, давясь обугленными, жестковатыми кусочками, с удивлением поймал себя на том, что эта сомнительная крысятина кажется мне чуть ли не праздничным блюдом. Зэн, как обычно немногословный, пояснил мне тогда ровно то, что и без него следовало бы понять. Охота на такую мелочь почти бесполезна, потому что сил на неё уходит больше, чем можно получить потом из этого жалкого мяса. И был прав. Я это понимал. И всё равно не послушался.

Организм требовал хоть какой-то подкормки. Да и, кроме голода, с телом происходили вещи, которые становилось всё труднее объяснять одной лишь каторжной работой. На шестой день я вдруг поймал себя на странной мысли. Я устал скорее головой, чем мышцами. Психологически меня давила монотонность, тупое повторение одного и того же дня, один и тот же штрек, одинаковый гул кирок и кандалов, одинаковая бурая дрянь в деревянной миске, а вот само тело, вопреки здравому смыслу, не разваливалось, как в первые дни. Мышцы словно уплотнились, стали жёстче и надёжнее, как будто внутри меня кто-то медленно и без лишнего шума менял дешёвую человеческую сборку на что-то куда более прочное и практичное. Ладони, содранные в кровь в первый день, зажили так быстро, что я не успел толком к ним привыкнуть, и больше мозоли на них не лопались. Ступни перестали так остро бояться острых камней. Перепады температуры, от холодных штреков до душной пещеры с котлом, я переносил легче, чем следовало бы тому, кто ещё недавно жил в квартире с централизованным отоплением, а не в подземной норе глубоко под горой.

Сначала я списывал всё это на тяжёлый труд, голод и общую перестройку организма под новый режим, но потом заметил очевидное. С остальными этого не происходило. Эти люди, гоблины и обезьяноподобные рабы сидели здесь куда дольше моего, таскали камень не первый день и не первую неделю, однако на ладонях они по-прежнему срывали кожу, ноги продолжали страдать на острых осколках, тела слабели, а не перестраивались. Вечером, когда мне всё-таки удалось уйти в медитацию поглубже обычного, меня вдруг словно ударило изнутри простой и неприятно ясной мыслью. Это не из-за работы происходит, а из-за моих практик с Ци.

У меня было то, чего не было у остальных. У всех прочих здесь не имелось ни техники, ни навыка, ни открытой системы, которая позволяла бы телу перестраиваться изнутри, а у меня всё это было. Я успел совсем немного расширить меридианы, продвинуться лишь на малую долю от возможного, а эффект уже проступал в теле достаточно явственно, чтобы его нельзя было списать на простое самовнушение. От одной только этой мысли внутри поднялась тревожная жадность. Если даже на таком жалком начальном уровне я уже чувствую результат, то что же будет дальше, если я доживу и смогу развивать свои техники всерьёз.

Глава 6

Интерлюдия. Ант в Пустоши Антов

Когда-то, неизмеримо давно, весь этот край