к привычной работе у скального забоя. В узких штреках он исключительно для поддержания порядка пару раз вхолостую хлестнул длинным бичом по спинам сгорбленных рабов, поддерживая в нас правильное запуганно-рабочее настроение, после чего равнодушно ушёл куда-то вглубь туннелей. Я методично долбил породу и терпеливо ждал, пока шаркающий звук его тяжёлых шагов и хриплое дыхание окончательно растворятся за дальним поворотом, чтобы начать разговор. Только убедившись в полном отсутствии охраны, я негромко, но так, чтобы отчётливо слышали все находившиеся рядом невольники, сообщил:

— Если не сегодня ночью, то следующей. Лучше шанса не будет.

Дакай повернулся в мою сторону с такой поразительной резкостью, будто я не предложил совместный план побега, а наотмашь ударил его по лицу.

— Твой лицо, — выдохнул он, и в голосе у него ярость уже шла вперемешку с чем-то почти детским, беззащитным. — Что они делать?

Лишь тут я понял, что всё ещё хожу с разбитой бровью, распухшей щекой и следом от удара на скуле.

— Ничего нового, — сказал я. — Перепутали меня с беременной скальной крысой. Всё как всегда.

— Моя хотеть их убивать, — выплюнул он так зло, что в полутьме даже забитые фоду, работавшие рядом, подняли головы.

— Понимаю тебя, — усмехнулся я. — Только давай сначала выберемся из этой дыры. Потом, когда снова станешь важным сыном хана, поведёшь своих и отомстишь.

И ведь, я действительно понимал жгучее желание Дакая поквитаться с обидчиками, моя усмешка вышла откровенно кривой из-за пульсирующей боли в стянутой коже лица.

— Моя отомстить, — его рык прозвучал настолько громко, что все, кто был рядом, снова тревожно вскинули головы в его сторону.

Именно в эту секунду я внезапно ощутил вещь, к которой совершенно не привык за время одиночных скитаний, поскольку все эти люди сейчас напряжённо слушали именно меня. Не только импульсивный Дакай или расчётливая Молдра, но и все остальные молчаливые, злые и до предела измученные каторгой рабы ловили каждое моё слово. Даже флегматичный Зэн, который обычно относился к окружающей реальности так, словно жизнь уже безвозвратно испортила ему все возможные сюрпризы, перестал рубить неподатливую породу и предельно внимательно смотрел в мою сторону.

Молдра тоже не отрывала от меня пристального взгляда, и, не знай я её прагматичного характера, мог бы опрометчиво решить, что она проявляет специфический женский интерес. Однако эта суровая воительница явно просто в уме просчитывала предложенный расклад, взвешивая наши скудные шансы на успех. Ощущение чужого доверия казалось тяжёлым и непривычным, ведь ещё совсем недавно эти оборванцы делились со мной своей скудной порцией каши просто из жалости или порядочности. Теперь они не просто поддерживали во мне жизнь едой, а были реально готовы подчиняться моим решениям, признавая за мной право вести их за собой. То ли охота на рофа и пещерного кота сдвинула баланс в мою пользу, то ли я просто доказал свою полезность в забое, но с этого самого момента я уже не имел никакого морального права делать вид, будто всё происходящее меня совершенно не касается.

— Не сейчас, — сказал я Дакаю уже тише. — Сейчас уходим. Рваному Уху отомстим потом, когда будем готовы. А мстить впопыхах, только потому что у тебя кровь кипит, — отличный способ сдохнуть глупо и ничего не исправить.

Молдра, до этого молчавшая, подняла голову от пола, который упорно разглядывала последние несколько минут, и спокойно добавила:

— Если бежать, то именно в такую ночь. Когда их меньше, а толстяк останется у котла. Второго такого шанса может не быть из-за того что мы все ослабнем.

Мне её аргументов хватило с избытком, и раз уж сама Молдра открыто встала на мою сторону, спорить больше никто из присутствующих рабов не стал.

Фэйа подошла ко мне и, не произнеся и слова, предельно осторожно коснулась прохладными пальцами моей саднящей разбитой брови. Её лёгкое прикосновение казалось деловитым и оценивающим, но в нём отчётливо чувствовалось куда больше искреннего участия, чем в любом громком причитании или оханье. Внимательно разглядывая моё покрытое ссадинами лицо в неверном дрожащем свете чадящего факела

— Быстро затягивается, — сказала она, осмотрев мои раны в колеблющихся отблесках тусклого пламени. — Ещё одна твоя странность?

— Можно и так сказать, — умехнулся я. — К вечеру уже почти сойдёт.

Она посмотрела на меня долгим и серьёзным взглядом, а затем неожиданно шагнула вплотную и крепко обняла. Этот порыв оказался настолько внезапным, что моё тело одеревенело, и я даже не сразу сообразил, как мне вообще следует реагировать на подобную близость в грязном штреке.

Фэйа тут же поспешно отступила назад, словно сама испугалась собственной минутной слабости, и в её расширенных глазах мелькнул липкий, скручивающий внутренности страх за исход предстоящего побега. Она до одури боялась за наши жизни и прекрасно понимала, что в случае малейшей ошибки второго шанса нам уже не дадут, поэтому лишь тихо выдохнула согласие сделать всё так, как я говорю.

— Сделаем, как ты говоришь, — тихо произнесла она.

— Хорошо, — сказал я, хотя понимал, что слово это сейчас значит куда меньше, чем хотелось бы.

После этого короткого обмена репликами я снова с головой ушёл в свой привычный рабочий ритм, погружаясь в непрерывную медитацию на ходу и автоматическое перетаскивание тяжёлых камней. Я механически переставлял ноги, но при этом отчётливо чувствовал, как по внутренним каналам струятся тонкие прохладные ручейки собранной у водопада энергии. Эта невидимая сила безостановочно бежала по меридианам, понемногу вымывала из мышц свинцовую усталость и целенаправленно оседала в местах свежих повреждений на лице, впитываясь в натруженные плечи, нывшую спину и стёртые ноги.

Чем внимательнее я прислушивался к этому внутреннему потоку, тем яснее становилось, что дело тут уже далеко не только в простом клеточном восстановлении, ведь медитация превосходно работала даже в таком пассивном фоновом режиме. Она меняла меня по крошечной капле, по едва заметному микроскопическому сдвигу, благодаря чему тело всё лучше держало нагрузку и всё меньше походило на разодранную голодную мясную куклу, какой я сюда попал. Эти глубинные изменения не были резкими и стремительными, они вообще редко приходят под громкие фанфары и свет софитов. Просто в какой-то неуловимый момент я вдруг отчётливо заметил, что огрубевшие ладони больше не стираются в кровь о ручку кайла, ступни уверенно и спокойно ступают по острой каменой крошке, а спина перестала жалобно гнуться под неподъёмным весом. Именно тогда стало кристально ясно, что я уже начал необратимо меняться, причём гораздо глубже, чем ожидал. А тем временем в сырой глубине пещеры, далеко за глухим камнем, за чадящим светом смоляных факелов и за въевшимся запахом прокисшей бурды уже неотвратимо близилась