обратно я шёл уже немного другим человеком. Теперь, у меня будет чем удивить любого врага.

* * *

Тёмное лицо Дакая перекосило так, будто он уже видел перед собой не жирного кашевара Рваного Уха, а всю стаю разом, сожжённую, зарезанную и втоптанную в камень, и именно в эту секунду я окончательно понял, что наш тихий план побега только что завершился, не успев толком родиться. Топор в его руках обрушился сверху вниз быстро и по-молодецкой яростью, которая очень помогает решиться на первый удар, зато очень плохо дружит с расчётом. У меня в этот момент в голове, наоборот, всё стало холодным и пустым, словно кто-то за один миг вымел оттуда и страх, и надежду, и все лишние мысли, оставив только сухую, почти мерзкую ясность. Поздно что-либо менять. Поздно думать, можно ли ещё отвернуть, спрятаться, переждать. Дальше оставались одни только действия.

Посох Алдара лёг в руку сам, знакомой тяжестью, как будто только и ждал, когда я наконец перестану строить из себя умного человека и перейду к действиям, для которых в последнее время подходил лучше всего, к убийствам. Я сорвался с места раньше, чем кашевар успел проснуться окончательно, перелетел через лежавшие у стены шкуры и трижды, коротко и без всякой красоты, всадил остриё в незащищённую грудь ближайшего кинокефала, надеясь, что хоть один удар достанет до сердца. Под рукой захлюпало живое мясо, из пасти спящего вырвался не крик даже, а глухое, обиженное хрюканье, будто тварь не понимала, как это вообще посмели прервать её сытый сон. И тут справа взревел Дакай.

Вот этот его утробный рык, сорвавшийся с мальчишеского горла, и сломал нам всю внезапную атаку окончательно. Кашевар проснулся мгновенно, будто ждал именно такой подлости, вскинул свою гигантскую ложку и подставил её под древко топора, так что удар Дакая не разрубил ему череп, как должен был, а лишь с тяжёлым глухим ударом ушёл в сторону. Я потерял на оценку ситуации не больше доли секунды, но и её хватило, чтобы ещё один пёс вскочил на локтях, начал подниматься и потянуться к ножнам. Я метнулся к нему, ударил дважды в грудь, оба раза глубоко, с сопротивлением, которое мне за последние недели успело стать очень знакомым, однако тварь не легла. Псоглавец выплюнул в темноту кровавую пену, всё же рванул меч из ножен и, скорее всего, добрался бы до меня раньше, чем я выдернул бы Посох обратно, если бы в него не врезался Зэн.

Он налетел молча, всей своей сухой, жилистой массой, будто и не человек прыгнул, а каменный блок сорвавшийся с уступа, и сразу же начал работать ножом, коротко, бешено, без пафоса и попыток показать технику, которой здесь всё равно никто бы не оценил. Он бил в живот, в бок, в подмышку, куда придётся, лишь бы пёс уже не поднялся, а я в этот момент едва не отправился следом, потому что слева в меня врезался удар дубиной. Спасла только реакция, уже не раз вытаскивавшая меня из совсем уж идиотских положений. Я успел подставить древко, принял удар на Посох, однако сила в противнике сидела первобытная, тупая и очень честная. Руки отсохли до плеч, дыхание сбилось, колено само ударилось о камень, и я оказался внизу, чувствуя, как по запястьям и локтям ещё гуляет горячая, дрожащая боль.

Дальше меня снова выручили. На спину псу, замахнувшемуся для второго удара, с каким-то почти бесчеловечным, сорвавшимся в визг бешенством бросилась Фэйа. Не то чтобы она могла своим весом повалить такую тушу, да и не к тому стремилась. Ей нужно было сорвать ему удар, сбить ритм, подарить мне мгновение, и этого мгновения мне хватило. Я не стал вставать. Просто снизу, из неудобного положения, всадил остриё Посоха ему в живот. Копьё вошло глубоко и, похоже, удачно, потому что из разваленной раны на камень немедленно выползла мерзкая блестящая груда сине-зелёных внутренностей, за которой в нос шибануло таким тяжёлым смрадом крови и экскрементов, что в обычном состоянии меня бы наверняка скрутило в рвотном позыве. А тут я только отметил этот запах, как отмечают особенно неприятный факт, и всё. Пёс рухнул на колени, выронил дубину и обеими лапами полез обратно запихивать собственную требуху в распоротое брюхо, а Фэйа, уже слезшая с него, схватила с пола камень и с перекошенным лицом принялась бить по его черепу, будто хотела не добить, а стереть его с поверхности осколка этого мира.

Когда я поднялся, Зэн уже закончил со своим врагом, завладел кривым мечом и, видимо, где-то успел раздобыть второй. Я не заметил когда. Не до того было. В подобных драках вообще очень быстро выясняется, что внимание — штука очень жалкая и узкая, а бой, даже такой тесный и грязный, шире любой человеческой головы. То, что успеваешь увидеть, ещё не всё, что успевает произойти.

У гублинов дела катились ко всем чертям, двух обезьян и вовсе уже убили.

К тому моменту, когда я снова обрёл что-то похожее на полноценный обзор, Дакай уже лежал под кашеваром, и эта жирная тварь без всякой торжественности грызла ему горло. Не рвала в бою или не кусала, а именно жрала живого человека, навалившись всей тушей, словно дорвалась до особенно вкусного куска.

И как мы снова вляпались в такую переделку? А ведь так всё хорошо начиналось!

Глава 9

Я бросил взгляд в сторону очага, где Дакай уже захлёбывался собственной кровью, а ноги его дёргались с какой-то механической, лишённой жизни суетой, и сразу осознал, что не успею, хотя трое других гоблинов и успели-таки добраться до кашевара и забить его насмерть тяжёлыми кирками. Впрочем, легче от этой расправы никому не стало, потому что остальные проснувшиеся псы уже сграбастали своё оружие и теперь навалились на рабов так, как наваливаются на обречённых, с пугающей, чисто рабочей деловитостью.

Я не раздумывал ни секунды, а просто ломанулся туда, где двое кинокефалов уже вовсю наседали на самого старого из фоду, и первый же мой выпад пришёлся псу прямо в спину, хотя остриё только скользнуло по жёсткой шерсти, не причинив врагу никакого существенного вреда. Для красивого рассказа такого удара вполне хватило бы, чтобы противник драматично повалился на камни, захрипел и картинно испустил дух на руках у героя, но в настоящей драке всё вышло иначе. Псоглавец только дёрнулся, злобно огрызнулся через плечо и тут же заставил меня позабыть обо всём лишнем, потому что следующий его