и, если верить старым легендам, весь окружающий мир принадлежал насекомым. Не в переносном смысле, не как поэтический образ, а по-настоящему, до последней пяди земли. Их было великое множество, и некоторые из их видов поднялись выше простого животного существования, обрели разум, организацию и волю к власти. Самыми сильными, упорядоченными и страшными из них стали анты. Они построили собственную цивилизацию, равной которой не существовало очень долгое время. Молодой мир на поверхности Барзах и под нею принадлежал им безраздельно. Башни их городов поднимались так высоко, что, казалось, хотели проткнуть небо, а тоннели и залы уходили вниз на такую глубину, что достигали самых корней мира. Сотни колоний были связаны в огромную империю, подвластную королеве королев.

А потом этому пришёл конец.

В начале Эпохи Колоссов бессмертную королеву королев убило смертное существо. Никого, кто мог бы удержать вместе дочерей и матерей-королев, не осталось. Некому стало гасить их споры, пресекать взаимные притязания, усмирять жадность и гордость. Империя сначала захлебнулась в кровопролитных междоусобицах, а потом свалилась в полномасштабную гражданскую войну, где анты убивали антов, пока весь прежний порядок не рассыпался на враждующие между собой города. И пока высшие насекомые увлечённо рвали друг друга на части, им на смену пришли другие виды, более слабые поодиночке, но многочисленные и упорные. Они вытеснили былых хозяев с поверхности и из памяти мира, оставив антов где-то на обочине истории, живым реликтом ушедшей эпохи.

Одно из таких мест существовало здесь от начала времён. Другие разумные называли его Пустошью Антов.

По этой пустоши мерно шагала одинокая фигура. Издали её ещё можно было принять за человека. Плащ сглаживал неправильности силуэта, кольчуга, надетая поверх стёганки и плотных кожаных штанов, скрывала часть несоразмерностей, а уверенный шаг и вовсе мог обмануть невнимательный взгляд. Но стоило подойти ближе, как становилось ясно, что человек перед тобой лишь по отдалённому сходству. Это был ант. Вернее, принц антов. Особь мужского пола, которая по природе должна была бы иметь крылья. У Неуна крыльев не было.

Он их не потерял.

Он таким родился.

Вернее, родился он и вовсе не принцем.

В отличие от большинства себе подобных, Неун появился на свет рабочей особью, одним из тех антов, что почти не отличаются от обычных муравьёв, если не считать размеров. Шесть лап, жвала, зачаточный разум и полное подчинение программе, заложенной природой. О том времени он почти ничего не сохранил в памяти. Рабочий ант не живёт собственной жизнью, он просто выполняет назначение, ради которого вылупился. Осознал себя Неун уже позже, в тот день, когда над его матерью и королевой нависла прямая угроза.

Тогда двуногие устроили засаду на походную колонну Сииды, когда её колония переходила на новое место. Мать, личинки, запасы, тягловые особи, повозки, живая дорога, привычный для антов Марш. И когда опасность ударила по самой сердцевине этого движения, безымянная рабочая особь сделала то, для чего и была создана. Закрыла собой королеву. Защитила мать.

После этого Сиида выделила его из массы и наградила. Неун вдохнул коктейль материнских феромонов и провёл год в коконе, проходя через боль, которая для антов не кара, а способ изменения. Когда он выбрался наружу, он уже не был прежним, хотя имени ещё не имел. Имя он завоевал значительно позже.

Анты Сииды жили глубоко под поверхностью, но перемещались с определённой цикличностью между своими городами. Миллионы лет эволюции вели их не к оседлости, а к движению, строительству и новому захвату пространства. Как только колония выращивала достаточно молодняка и собирала всё, что можно было собрать с окружающей территории, начинался новый Марш. Королева, личинки, припасы, рабочие, воинские касты, повозки, тягловые особи, бесконечное движение единого живого организма. Для других народов это зрелище было одновременно величественным и чудовищным.

Неун остановился и закрыл глаза, позволяя воспоминанию пройти сквозь него.

Анты были существами глубоко социальными, и потому утрата для них ощущалась не как частная боль отдельного существа, а как поломка целой внутренней системы. Двадцать два дня назад его тягловый собрат был убит. Обычно таких запрягали в повозки, но Неун использовал своего иначе, как скакуна, нагружая совсем немного, развивая в и без того стремительном и выносливом полуразумном насекомом ещё большую скорость. Теперь скакун был мёртв, а вместе с ним ушла часть припасов, часть темпа и привычного ритма пути.

Во время переселения семьи антов уничтожали почти всю живность на своём пути. То, что не съедалось сразу, шло в запас. Новая стоянка требовала огромного количества пищи для выведения следующего поколения. Соседние народы называли это нашествием, Маршем Антов, и ждали его со страхом, каким люди обычно встречают то, что не в силах остановить. Они молились своим богам, надеясь, что высшие насекомые обойдут их земли стороной. Но с каждым циклом, с каждым новым Маршем низшие расы становились сильнее. Их маги овладевали всё более разрушительными заклинаниями, их воины всё чаще носили прочные доспехи, а их сопротивление обходилось антам всё дороже. Каждый переход стал забирать больше жизней, чем прежде, а колония, обескровленная дорогой, оказывалась уязвимой сразу после переселения. Любой Марш мог стать последним

Неун пережил около шести десятков таких переходов, прежде чем королева Сиида дала ему имя. Поименованные воины стояли ближе всех к матери и составляли её личную стражу. Именно тогда ему снова довелось спасти ей жизнь. Он хорошо помнил нападение другой семьи антов, тот бой, в котором не было ни пощады, ни пленных, ни возможности отступить и сохранить жизнь. Нападавших было меньше, но каждый из них был крупнее и яростнее привычных врагов. К тому времени Неун уже стал элитным воином и в одиночку сражался с двумя захватчиками. Он победил, но лишился трёх из шести конечностей.

И снова королева не дала ему умереть.

Покалеченный, а значит почти бесполезный для прежней роли, он прошёл через ещё одну трансформацию. Так Неун стал принцем. Выше принцев в семьях антов стояли только королевы-матери. Вот только, теперь он был один.

Что именно кольнуло его сейчас в груди, он не стал бы описывать словами. Горечь утраты народа, семьи, прежнего смысла жизни. Или, быть может, в нём наконец проснулись те чувства, про которые двуногие так любят писать, петь и врать друг другу у костров. Но что бы это ни было, оно не могло изменить главного. Долг всегда выше чувства. Поэтому Неун открыл глаза, коротко осмотрелся и пошёл дальше.

Чёрные, как ночные провалы, круглые глаза скользнули по знакомой местности. Он много раз кочевал здесь. Последние три десятка Маршей он