как еда, вода и воздух, и ресурсом становилось всё, даже чужой бок, если он не принадлежал кинокефалу.

Фэйа устроилась рядом со мной, подтянув колени к груди и уложив голову на согнутую руку, и я чувствовал её дыхание, ровное и тихое, на своём плече. Зэн лёг ближе к жердям, откуда мог видеть проход и силуэт стражника, если тот вздумает подойти, и даже во сне, если он вообще спал, его тело оставалось напряжённым, готовым к рывку. Молдра в соседней загородке придвинулась так близко к разделяющей нас стенке, что между нами оставались только грубые деревянные стойки и узкая полоса темноты, пахнущая сыростью и старым деревом. Её лица я почти не видел в тусклом свечении далёкого мохового пятна, но чувствовал её внимание, направленное на меня, как чувствуешь взгляд затылком, как чувствуешь нож, положенный рядом с рукой, не опасный, пока лежит спокойно, но остро напоминающий о себе.

— Как у тебя это получилось? — спросила Фэйа почти беззвучно, одними губами, так тихо, что я скорее угадал слова по движению воздуха, чем услышал их.

Глава 4

Я не сразу ответил, лёжа в темноте и глядя на тусклый потолок, на котором мох слабо мерцал зеленоватыми разводами. Часть меня хотела отмахнуться, соврать, сказать, что повезло, что звери сами передрались, что я просто нашёл мясо и подобрал его, потому что был ближе всех. Другая часть, более новая и, возможно, более умная, та, что выросла за последние недели, как растёт мозоль на ладони, медленно, болезненно и необходимо, понимала, что сегодня я увидел достаточно чужих тайников, спрятанных ножей, условных сигналов и скрытых договорённостей, чтобы перестать строить из себя единственного человека с секретами. Они доверились мне и это стоило дороже любой клятвы.

— У меня есть посох-копьё, — сказал я тихо, чувствуя, как слова выходят из горла неохотно, цепляясь за привычку молчать и осторожность, но всё-таки выходят.

Фэйа повернула голову, и я почувствовал, как она напряглась всем телом, как по её мышцам прошла волна, короткая и жёсткая, словно по телу пробежал ток.

— Где ты его прячешь?

— Сложно объяснить.

— Попробуй просто, — сухо сказала Молдра из-за жердей, и голос её был таким ровным, таким спокойным, что хотелось встать, подойти к перегородке и сказать ей что-нибудь язвительное, чтобы хоть немного уравнять счёт.

Вот спасибо, миледи. Очень помогла.

Я помолчал, подбирая слова, и сырость подземной ночи заползала мне под рёбра, пока я думал. Рассказывать про пространственный перстень полностью не хотелось, и дело было не в том, что я не доверял Фэйе после сегодняшнего дня, после её молчаливого караула, после того, как она отдала свою миску Зэну, после того, как приняла мясо из моих рук и съела его. Скорее потому, что доверие, как я начинал понимать в этой шахте всё отчётливее с каждым днём, это не распахнутая дверь амбара, куда любой может зайти и взять, что понравится. Доверие, это когда ты даёшь человеку ровно ту часть правды, с которой он сможет работать, и не превращаешь его в ходячий сундук с твоими секретами, потому что сундуки воруют, вскрывают и потрошат, а человека с ограниченным знанием допрашивать бессмысленно, он просто не сможет рассказать того, чего не знает, и это лучшая защита для обоих.

— У меня есть системный артефакт, — сказал я наконец, тщательно выбирая каждое слово. — Он позволяет прятать часть вещей так, что псы их не чуют и не видят. Оружие тоже.

Фэйа долго молчала, и я слышал только её дыхание, ставшее чуть чаще, и далёкий, едва уловимый звук капающей воды где-то в глубине штрека.

— Ты маг?

В её голосе не было детской наивности, не было восторга, не было благоговения перед чудесами. Там была стыдящаяся самой себя, надежда человека, который слишком давно не видел ничего, кроме плети, каши и камня. Фэйа разучилась верить в то, что бывает иначе, но всё ещё не смог заставить себя перестать хотеть.

И вот с ней было тяжело, потому что надежду легко разбить, а собирать осколки потом приходится всем.

— Нет, — ответил я серьёзно без обычной своей иронии, потому что момент требовал честности. — Я не маг. В том смысле, что я не могу щёлкнуть пальцами и сжечь всех кинокефалов в этой дыре одним заклинанием. Очень жаль, честное слово, сам бы не отказался от такой возможности.

— Он не маг, — тихо добавила Молдра из-за своей перегородки, и в её голосе я услышал привычную смесь точности и лёгкого яда, которую она разводила в идеальных пропорциях. — Он Игрок, владеющий редкими артефактами, и начинающий практик Ци с дурной привычкой бросаться на слишком больших зверей, не оценив предварительно, насколько именно они больше его.

— Ты умеешь видеть в темноте, — сказала Фэйа, не отрываясь от главного, и я отметил, как цепко она держит нить разговора, не давая увести себя в сторону. — Тебе факел почти не нужен, я это заметила давно.

— Не видеть, — поправил я, потому что точность сейчас была важнее скромности. — Скорее ориентироваться. Моим глазам достаточно света от мха, слух помогает, Ци помогает, всё вместе складывается в картину, достаточную, чтобы не врезаться в стены и не свалиться в яму, но дальше полсотни шагов я слеп как крот, если ты об этом.

— И предметы прятать умеешь…

— Умею.

Фэйа чуть подалась ближе, и я различил в темноте лишь контур её лица, остро очерченную скулу и тёмный провал глазницы, но по изменившемуся ритму её дыхания, по тому, как она чуть подобралась, собрав тело плотнее, я понял, что она уже перестала спрашивать из любопытства и перестала прощупывать почву. Теперь она считала, прикидывала, взвешивала, как считает человек, привыкший планировать побег.

— Сколько?

— По весу много, больше, чем можно унести на себе. По объёму меньше, не обоз, не караван и не склад. Но оружие, мясо, одежду, мелкие вещи, могу.

Снаружи заворчал надзиратель, густо и раздражённо, и тяжёлые шаги протоптали по каменному полу совсем близко от нашей клети. Потом раздался хриплый рык, от которого у меня мгновенно похолодело в животе и мышцы сами собой сжались, готовые к удару.

— А ну тихо там!

В клетку через жерди влетела обглоданная кость, ударилась о каменный пол с гулким стуком, откатилась к Зэну и замерла у его колена. Он мгновенно схватил её обеими руками, прижал к груди с такой скоростью, словно она была сделана из чистого золота, и громко, почти восторженно, с той безукоризненной рабской интонацией, которую невозможно сыграть, если не выучил её на