Молдру я увидел уже ближе к вечеру, когда нас на короткое время свели у общего отвала, сыпавшего мелким крошевом породы по наклонному жёлобу куда-то вниз, в темноту. Она работала на другом участке, под присмотром отдельного надзирателя, и выглядела всё ещё бледной, злой и собранной, с особым выражением на заострившемся лице, которое у тёмной эльфийки означало не слабость, а экономию ресурсов перед чем-то важным. Я подошёл ближе, таща на коромысле очередную пару тяжёлых вёдер с породой, и ещё не успел ничего сказать, когда её взгляд зацепился за едва заметное бурое пятно у меня на лохмотьях, пополз по моей походке, задержался на выражении лица, и я почувствовал, как она считывает меня целиком, слой за слоем, как умела только Молдра, со спокойной, раздражающей точностью, против которой не помогала ни ложь, ни молчание.

Я понял, что она всё поняла раньше, чем я успел подготовить хоть сколько-нибудь приличное объяснение.

— Айвенго, — обратилась она тихо, когда мы на мгновение оказались рядом, плечом к плечу, над грохочущим желобом, — что ты сделал? Что происходит?

— Из-за того что я сделал у нас есть мясо, — ответил я, сгружая очередное ведро с таким видом, будто мы обсуждаем погоду на поверхности, которую ни я, ни она давно не видели.

Она несколько секунд смотрела на меня, и в её взгляде я прочёл смесь тревоги, злости и чего-то похожего на горькое уважение, от которой мне стало почти неловко. Почти, потому что сырая печень в желудке очень помогала переносить любое моральное давление, и я впервые за долгое время чувствовал себя не голодным, а значит, почти неуязвимым для укоризненных взглядов.

— Мясо само на тебя напало? — спросила она, чуть склонив голову набок.

— Не совсем. Сначала я напал на мясо. Потом на меня напало другое мясо, гораздо более зубастое и с когтями длиной в мою ладонь, если тебе интересны подробности.

— Всё ясно, — сухо сказала Молдра, и сухость эта была такой концентрированной, что из неё можно было бы выпаривать соль, которой нам так не хватало. — Значит, ты снова проявил свою редкую и удивительную способность находить смертельную опасность там, где другой нашёл бы только стену и мох.

— Зато теперь у нас есть мясо… Я и тебе кусочек припас.

Я извлёк из перстня кусок сырой печени, стараясь прикрыть движение телом и собственной тенью, и отдал его ей. Молдра приняла мясо, и при этом чуть повернула голову, и в этом неуловимом движении было столько усталой, раздражённой, едва ли не злой нежности, что я предпочёл отвести взгляд и не рассматривать это слишком пристально. С такими вещами в рабской шахте надо быть осторожнее, чем с системными картами и подземными хищниками, потому что ошибёшься, и потом будешь долго и мучительно вытаскивать из себя осколки, которые режут куда глубже, чем когти демонического кота.

— Перстень не свети, — сказала она тихо, пряча мясо в ладони. — И ничего нового не изучай без меня.

— А ты откуда знаешь, что там есть что изучать?

— Потому что я знаю тебя, — ответила Молдра и отошла к своему ведру, прежде чем я успел придумать достойный ответ, и жёлоб загрохотал между нами, как занавес, опущенный после сцены, которую ни один из нас не планировал играть.

Вот и поговорили.

До конца смены мы жили обычной своей мерзкой жизнью, таскали камень, долбили породу, гнулись под коромыслами, уступали дорогу надзирателям, ели глазами пол, когда мимо проходил псоглавец рангом повыше, и делали вид, что мы ровно то, чем нас здесь считали, безвольная, покорная, медленно подыхающая от голода рабочая скотина. Но под этой обыденностью и рутиной, под коркой привычного лагерного выживания теперь текло другое, скрытое движение, и я чувствовал его, как чувствуешь подземный ручей через камень, не видя воды, а лишь улавливая прохладу и лёгкую вибрацию.

Я таскал камни и несколько раз проходил мимо заветного тёмного ответвления, каждый раз замедляя шаг ровно настолько, чтобы уловить из глубины короткий влажный звук, хруст хряща или мягкий шлепок разрезаемой плоти. Внутри, за изгибом, Зэн и Дакай работали с тушами быстро и почти бесшумно, со спокойной сноровкой, выдававшей, что им не впервой разделывать добычу в условиях, когда каждый лишний звук может стоить шкуры, причём в буквальном смысле. Они не пытались утащить всё сразу, понимали, как и я, что гора свежего мяса в клетях выдаст нас быстрее любого признания, быстрее, чем стукач, быстрее, чем кровь на одежде. Часть лучших кусков Дакай передавал мне при каждом проходе, и я прятал их в перстень, делая это только в самой глухой тени, прижавшись спиной к стене, когда вокруг не было ни одного лишнего взгляда, ни чужого, ни даже случайного. Остальное мясо они резали тонкими длинными полосами, отделяя от костей и жил, и каждый кусок у них был ровным и аккуратным, будто они занимались этим всю жизнь, хотя, может, и занимались, потому что откуда мне знать, чем Дакай промышлял до того, как попал в лапы к псоглавцам.

Палок в старых выработках взять было практически негде, потому что дерево здесь ценилось не меньше еды, всё, что могло гореть, кинокефалы держали под лапой и учитывали до последнего сучка. Тогда в дело пошло всё, что удалось наскрести в заброшенных штреках и боковых ходах, полосы свежеснятой шкуры, ещё влажные и гибкие, ржавые держатели для ламп, вывернутые из стен, старые железные штыри, торчавшие из кладки на поворотах, и даже пара тонких костяных распорок, которые маленький гоблин вырезал прямо из рёбер мохоеда. Получилась не вяленая кухня и уж точно не индейский пеммикан из умной книжки, которую я когда-то листал от скуки, а жалкая, кустарная, лагерная версия заготовки мяса, собранная голодными рабами в проветриваемом тоннеле с естественной тягой, где движение воздуха было заметнее всего, где сквозняк тянул из глубины к основному штреку и шевелил тонкие красные полосы, развешанные на ржавых штырях и костяных перекладинах. Но она работала, и это было главное.

Тонкие полосы тёмно-красного мяса висели рядами, постепенно темнели по краям, теряли влагу, становились плотнее и легче с каждым часом, и я проверял их при каждом проходе, трогая пальцем, принюхиваясь, стараясь понять, сохнут они или начинают портиться, потому что разницу между вяленым мясом и отравой в подземной шахте определить на глаз было не так-то просто. Без соли, без специй, без дыма, без всего того, что делает еду едой, а не просто способом обмануть смерть ещё на несколько дней.