перед моим внутренним взором упорно, не желая гаснуть, висели системные строки свежей добычи. Карта навыка, Когти Ци, Е-ранг, первый уровень из пяти. Тип навыка числился как активный, а короткое описание обещало способность окутывать пальцы энергией Ци для создания прочных когтей. Насыщение требовало сотню очков.

Любой нормальный человек, оказавшись на моём месте, в первую очередь ломал бы голову над тем, как не попасться на глаза псоглавцу и как не оставить после себя цепочку фатальных улик. Я, если честно, думал ровно о том же самом, благо инстинкт самосохранения ещё работал. Просто на периферии сознания, в той самой уцелевшей части мозга, которая из-за системного сбоя продолжала рассуждать категориями геймера, а не забитого раба, уже зашевелилась алчная, холодная, предельно нехорошая мысль.

В моём распоряжении оказался Е-ранговый боевой навык, напрямую завязанный на мою Ци. Это была не биологическая мерзость из арсенала ублюдка Алдара, не опция в стиле «отрасти себе чешуйчатый хвост и радуйся жизни», не системное проклятие вроде «покройся хитиновым панцирем и навсегда забудь, как выглядит человеческая кожа». Это был чистый и смертоносный рабочий инструмент. Мои руки внешне оставались обычными человеческими руками, пальцы — пальцами, но если Система не врала в описании, то в любой нужный момент я смогу одним мысленным усилием превратить их во вспарывающие плоть лезвия.

Я представил себе этот момент. В тесной клети, в толкучке у котла с баландой, прижатый к стене, закованный в ремни и кандалы, без меча на поясе, без магического копья в руках, без щита и брони. В любой абсолютно безнадёжной ситуации, когда враг снисходительно смотрит на тебя, как на полностью разоружённый, сломленный и фактически уже мёртвый кусок мяса.

Я посмотрел на свои грязные, стёртые в кровь ладони и криво усмехнулся. Это было чертовски хорошо. Даже слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я осторожно сжал карту пальцами, чувствуя, как прохладная плотность пластины холодит подушечки, и заставил себя отложить решение, потому что после всего, что со мной уже успело случиться за последние часы, изучать новый навык, было бы тем самым уровнем стратегического гения, за который Система сначала выдаёт красивую награду, а потом вешает посмертную табличку с краткой надписью: «Он очень хотел стать сильнее, а вот с выбором момента у него были серьёзные проблемы».

Сейчас мне были нужны не когти, а мясо, и я убрал карту, пока жадность не пересилила здравый смысл.

Так и потёк день, однообразный снаружи и напряжённый изнутри, в челночных ходках между завалом и отвалом, в коротких медитациях, когда удавалось присесть на минуту в тени, прислонившись к холодной стене, пока мышцы гудели от усталости и голода, а Ци медленно сочилась по каналам, словно вода в пересохшем русле. Я считал ходки, считал вдохи, считал время по затухающим и вновь разгорающимся грибным пятнам на потолке, и в какой-то момент понял, что уже не жду Зэна, а просто тяну лямку, как тянул вчера и позавчера, потому что ожидание в рабской шахте расходует силы быстрее, чем работа.

А потом он вернулся.

Зэн появился из тёмного прохода так же тихо, как уходил, с лицом, на котором ничего нельзя было прочесть, ни по складке у рта, ни по взгляду. Только подойдя ко мне вплотную, почти касаясь плечом, он едва заметно повернул кисть, и в его грязной, растрескавшейся ладони на миг блеснул небольшой тёмно-красный кусок сырой печени, влажный и тяжёлый, как обещание.

— Жри быстро, — сказал он одними губами, почти не разжимая челюсти. — Чавкай тихо.

Я взял мясо, и пальцы мои сомкнулись на нём, прежде чем голова успела отдать команду. Кусок оказался тёплым, скользким, с прилипшей рыжеватой шерстинкой на краю, но рот мгновенно наполнился слюной, а желудок, до этого молча умиравший где-то под рёбрами, вдруг проснулся и заныл так требовательно, что я едва не застонал вслух. В прошлой жизни я бы, наверное, долго и обстоятельно рассуждал о паразитах, гельминтах, санитарных нормах, термообработке, кишечных инфекциях и о том, что культурный человек, в отличие от всякой твари, сырую печень в подземной шахте грязными руками жрать не должен, и уж тем более не должен при этом испытывать такого животно-постыдного счастья. Здесь же я посмотрел на маленький кровавый дар, лежащий у меня на ладони, сглотнул так жадно, что чуть не подавился собственной слюной, и съел его быстро, почти не жуя, проталкивая куски языком в горло, потому что тело решило за меня и было абсолютно право.

Глава 3

Печень оказалась мягкой, плотной и неожиданно сладковатой, с густым, тяжёлым, почти масляным привкусом, от которого по нёбу разлилось тепло. На зубах хрустнула песчинка, потом ещё одна, мелкая, как крупинка соли, потом попалась та самая шерстинка, и я тщательно проглотил всё это вместе, решив, что буду переживать о последствиях позже. Когда выберусь из рабства. Когда перестану жить на баланде из хлебного корня и костей. Когда у меня появится время разбираться, какие именно паразиты могут поселиться во мне после сырого подземного мохоеда, и хватит ли их на коллекцию или только на средних размеров кошмар паразитолога. Если коротко, когда-нибудь после полной и окончательной победы мировой санитарии над Барзахом, то есть, скорее всего, никогда.

Зэн раздал такие же куски остальным, двигаясь от одного к другому, как тот, кто давно привык передавать запрещённое на глазах у надзирателей. Фэйа получила свой и съела молча, без выражения на лице, только на секунду прикрыла глаза, словно прислушиваясь к тому, как пища ложится в пустой желудок, и я вдруг подумал, что, возможно, для неё этот кусок тёплой печени значил куда больше, чем для меня, потому что я-то хотя бы знал, откуда он взялся и что за ним стоит, а она просто приняла его из чужой руки и поверила. Дакай, вернувшийся следом за Зэном, сунул пару кусков маленькому тощему гоблину, чьё имя я так и не запомнил, и тот взял мясо обеими руками, бережно, как берут хрупкое, и посмотрел на него долгим, остановившимся взглядом, будто ему передали не кусок сырой печени, а личное письмо от существ, которые управляют этим миром. Даже обезьяноподобным рабам, которых кинокефалы держали на самой грязной работе перепало по тонкому ломтю, и они ели быстро, жадно, прикрывая куски ладонями и пригибая головы, но без драки, рычания или попыток вырвать у соседа его долю.

И вот это тоже стоило запомнить и положить в ту часть памяти, где я хранил вещи, за которые можно зацепиться. Рабы не