Я присел на корточки возле поверженного мохоеда, привычным движением нащупал спрятанный в перстне нож и уже собирался приступить к грубой, торопливой разделке, когда в мою голову наконец-то постучалась здравая мысль. Разделать добычу? Прямо здесь и сейчас? В этом тёмном глухом штреке, сидя между двумя остывающими трупами, на участке выработки, куда в любую секунду может сунуться патрульный кинокефал со своим чадящим факелом? Поистине, Ваня, ты генерируешь отличные идеи, выбирая для них самое подходящее место и время.

Местные трупы, полностью игнорируя привычные мне игровые условности, совершенно не собирались исчезать в воздухе. Они не рассыпались снопом светящихся пикселей, не оставляли после себя аккуратный мешочек с лутом в виде пары клыков, шкуры и трёх кусков отборного мяса, не превращались в удобные иконки инвентаря с лаконичной подписью про свежее филе. Нет, они лежали здесь со всей своей натуральной физиологией. С вывалившимися языками, жёсткой шерстью, сгустками сворачивающейся крови, тяжёлым запахом распоротых внутренностей и всей той неприглядной правдой смерти, которую современный городской житель видит исключительно в документальных фильмах или в мясном отделе супермаркета. Правда, в супермаркете эта реальность уже заботливо нарублена на стейки, упакована в пластик и лишена мёртвой морды с остекленевшими, укоризненно смотрящими глазами.

Я ожидал приступа тошноты, но мой желудок отреагировал на эту скотобойню на удивление вяло. Не стану утверждать, будто вид двух свежих туш пробудил во мне эстетические восторги, однако и привычного отвращения я не почувствовал. Присутствовала лишь глухая бытовая брезгливость, многократно усиленная медным запахом крови и спёртым воздухом тоннеля. В этих старых цвергских ходах любое дыхание долго висело прямо перед лицом и совершенно не торопилось растворяться во мраке. Движение воздуха здесь, конечно, присутствовало, иначе наша бригада давно бы задохнулась от собственных испарений и угольной пыли, но назвать это слабое дуновение полноценным сквозняком мог бы только безумец с крайне плохими отношениями с реальностью.

Я мысленно прикинул свободный объём своего пространственного перстня и быстро осознал неприятный факт. Целиком обе туши я туда при всём желании не затолкаю, если только не хочу превратить своё единственное хранилище в кровавый мясной сарай, где потом невозможно будет найти ничего, кроме ошмётков шерсти и свидетельств моей собственной жадности. Да и не имело это практического смысла. Пещерная пантера оказалась слишком тяжёлой, неподъёмной и крайне неудобной для транспортировки. Мохоед годился на роль провианта гораздо лучше, но даже эту компактную тушу пришлось бы предварительно расчленить на крупные куски. Следовательно, мне предстояло работать ножом в грязи, в спешке и без всяких зачатков мясницкого мастерства, которым я отродясь не владел.

Я уже наклонился над мохоедом и занёс клинок, когда по дальнему изгибу каменного штрека мазнул дрожащий жёлтый отблеск.

В ту же секунду я замер и перестал дышать.

Пятно света неумолимо приближалось, дёргано подрагивая на неровных стенах, выхватывая из плотного мрака влажные прожилки породы и пухлые наросты синего мха. За поворотом явно кто-то шёл. Этот неизвестный двигался не слишком быстро, но целенаправленно и уверенно. Я вслушался в ритм шагов и определил их как человеческие, приглушённые и осторожные. Впрочем, после нескольких дней плотного общения с кинокефалами я уже успел усвоить одно важное правило выживания. Доверять первому звуковому впечатлению в этих шахтах смертельно опасно. Местные псоглавцы тоже умели ступать бесшумно, если ставили себе такую задачу, а ставили они её обычно в самые неподходящие для рабов моменты.

Я бесшумно поднялся на ноги, перехватил Посох Алдара обеими руками и плавно отступил в густую тень, прижавшись спиной к холодному камню рядом с тушей пантеры. Если из-за угла сейчас вывернет надзиратель, мне придётся бить насмерть. Я принял это решение не потому, что внезапно эволюционировал в великого стратега подземной войны, а исключительно из-за полного отсутствия альтернатив. Две свежие туши, кровь на полу, системное копьё в моих руках и следы отчаянной возни создавали слишком много вопросов для обычного раба, чья единственная обязанность заключается в том, чтобы таскать камни, держать рот на замке и не проявлять никакой личной инициативы.

Жёлтое пламя выплеснулось из-за изгиба тоннеля, и следом из темноты вынырнула фигура с факелом.

Я мысленно выдохнул, не разжимая пальцев на древке. Это был не кинокефал.

Передо мной стоял гоблин.

Мои напряжённые мышцы не спешили расслабляться, потому что в реалиях осколка мира Барзах появление гоблина само по себе редко сулило лёгкую жизнь. Мой недавний знакомец Ги тоже принадлежал к этому племени, и я до сих пор понятия не имел, где сейчас шляется этот чернокожий ублюдок с его рабским контрактом и мерзкой привычкой умалчивать самые важные детали сделки. Встретить здесь Игрока означало риск получить удар в спину от запаниковавшего дилетанта, который потом будет долго и искренне сожалеть над твоим трупом.

Однако этот пришелец не входил в число моих прежних знакомых. Сухой как жердь, загорелый почти до состояния древесного угля, выгоревшие до соломенного цвета волосы и смотрел на мир очень светлыми, почти бесцветными серыми глазами. В нём не угадывался негроидный тип Земли, скорее он напоминал степняка, которого годами выжигало безжалостное солнце и сушил ветер, задубив кожу до состояния коричнево-чёрного пергамента. Лицо пришельца казалось нечеловечески жёстким, скуластым, с глубоко запавшими щеками и тем специфическим ледяным выражением, которое навсегда застывает на физиономии после слишком частых и близких контактов с чужой смертью.

Память услужливо подкинула мне его имя. Кажется, его звали Дакай Миил.

Он остановился в трёх шагах от меня, и неровный свет факела лёг на каменный пол, высветив лужи крови, распоротого мохоеда, огромную тушу демонического кота и меня самого. Я стоял над всем этим великолепием с зажатым в руках системным копьём, перемазанный грязью, лохматый, злой и, вне всякого сомнения, производил впечатление человека, который решил максимально нестандартно провести свою рабочую смену.

Дакай смотрел на меня в абсолютном молчании.

Я тоже не спешил открывать рот, прекрасно понимая, что оправдание в стиле детского лепета про случайность не выдерживает критики при наличии двух трупов и магического оружия в руках забитого шахтёра.

— Твоя сделал? — наконец нарушил он тишину, выдавив слова свистящим шёпотом на чудовищно ломаном системном языке.

Я перевёл взгляд с гоблина на разорванную пантеру, затем на мохоеда, и в этот момент внутри меня проснулась острая, сугубо земная потребность ляпнуть в ответ отборную чушь. Например, заявить, что эти двое просто не сошлись в вопросах геополитики и поубивали друг друга в споре за древние цвергские выработки, а я тут мимо проходил.

Я подавил этот идиотский порыв. Почти подавил.

— Я, — ответил я таким