Я больше всего боялся, что мясо начнёт гнить раньше, чем мы успеем извлечь из него пользу, что тёплый сырой воздух шахты превратит нашу добычу в тухлую кашу, от которой станет только хуже, но воздух в боковом ходе оказался холодным и суховатым, камень здесь дышал иначе, чем в основных штреках, и сквозная тяга, слабая, едва ощутимая на мокрой коже, но постоянная, делала своё тихое, терпеливое дело. К вечеру первые полосы уже не блестели влажно, а подсыхали по краям, покрываясь тёмной плотной корочкой, и я позволил себе выдохнуть, хотя до настоящего облегчения было ещё далеко.

Легконогая Фэйа весь день держала дальний караул. Она становилась на тех участках катакомб, где свет факела надзирателя можно было заметить заранее, за полсотни шагов и больше, по тому, как разгорался рыжий отблеск на мокрых стенах, и подавала условный знак, простой, как всё гениальное. Один короткий стук камнем по стене означал, что пёс далеко. Два стука, что идёт в нашу сторону. Три, что пора всё бросать и возвращаться к работе, немедленно, без раздумий, без оглядки. Система сигналов оказалось простой и безотказной.

Когда кинокефал приближался, механизм срабатывал мгновенно, словно мы репетировали это неделями. Зэн и Дакай бросали ножи и возвращались к породе, подхватывая кайла на ходу, я снова цеплял коромысло и начинал тащить очередную пару вёдер, стараясь, чтобы мои движения выглядели достаточно вымотанными, гоблины брались за инструменты с тупым механическим упорством, которое надзиратели принимали за покорность, обезьяны изображали тупое изнеможение и сгибались ещё ниже, хотя, казалось бы, ниже было уже некуда. Надзиратель проходил мимо, тяжело ступая когтистыми лапами по каменному полу, принюхивался, водя мокрым носом, ворчал что-то матерное на рычащем наречии, иногда бил кого-нибудь из рабов древком копья или кнутом, просто так, для профилактики, да и уходил дальше, унося с собой рыжий факельный свет и запах псины. Как только его отблеск исчезал за поворотом, а темнота снова смыкалась над нами, работа с мясом продолжалась.

И вот это, пожалуй, оказалось самым важным за весь день. Не сама добыча или системная карта, спрятанная в перстне, даже не сырая печень, которая наконец-то заставила мой желудок перестать изображать умирающего пророка, вещающего о конце света из моего живота. Самым важным оказалось то, что эти люди и не люди, сломанные, голодные, избитые, уже почти втёртые каблуком рабства в подземную пыль, при первом появлении настоящего ресурса мгновенно превратились не в стадо, рвущее друг у друга куски, как этого можно было бы ожидать. Нет. Они сплотились и стали группой, способной молча распределить роли, выставить караул, организовать работу и спрятать следы. Я видел это своими глазами, видел, как Зэн кивает Дакаю, и тот понимает без слов, видел, как гоблин берёт костяной нож и начинает резать распорки с такой точностью, будто делал это всю жизнь, видел, как Фэйа уходит на пост без единого вопроса и стоит там часами, прислушиваясь к темноте.

Ещё не отряд или община. До красивых слов нам было как до родной Земли пешком через все слои ада, и я прекрасно понимал, что одна удачная охота не делает из голодных рабов боевую единицу.

Но они уже действовали как группа, способная к самоорганизации, и я впервые за всё время в этой шахте почувствовал не просто надежду, а что-то похожее на опору, на которую можно поставить ногу и оттолкнуться.

К ночи нас снова загнали в клети, привычным порядком, пересчитали по головам, заперли жерди и оставили в темноте, разбавленной тусклым мерцанием грибного мха. Перед этим Дакай успел сунуть мне ещё несколько тонких полос свежего мяса, и я так же незаметно распределил часть через Фэйю и Зэна, передавая куски из ладони в ладонь при каждом удобном случае, в тени, за поворотом, под прикрытием чужих спин. Ели быстро и украдкой. Сытая морда раба вызывает у хозяина те же вопросы, что и спрятанный нож, и ответы на оба эти вопроса обычно включают кнут, допрос и что-нибудь похуже. Поэтому мясо исчезало маленькими кусками, в сжатых ладонях, за поворотами, под прикрытием кашля и обычного лагерного шума, тихо и без следа, будто его и не было.

Свои миски с мерзкой жидкой кашей из хлебного корня мы с Фэйей отдали Зэну, не сговариваясь и не обсуждая, просто молча подвинули по полу клети, потому что он за день сделал больше всех, сначала разделывал туши, стоя на коленях в крови и требухе, потом снова таскал камень наравне с остальными, и ещё успел получить пару тяжёлых ударов древком от проходящего надзирателя за то, что якобы слишком медленно отступил с дороги, и на его скуле наливался тёмный багровый синяк, который он трогал языком изнутри, морщась и сплёвывая. Мужик посмотрел на две миски, стоящие перед ним, потом на нас, и в его усталых, запавших глазах мелькнуло что-то, что я не стал бы называть благодарностью, потому что благодарность предполагает долг, а здесь было другое, было молчаливое признание того, что мы одна стая и в стае кормят того, кто работает. Он взял обе миски и начал есть, медленно и обстоятельно, так, словно мы просто вернули ему его законную долю, которую он и без того заслужил.

Молдра свою пайку Зэну не отдала, и правильно сделала, потому что ей самой нужно было восстанавливаться, и я видел, как она ест свою баланду маленькими глотками, экономя каждую калорию, с тем холодным, расчётливым упорством, которое отличало её от всех нас. Один кусок мяса, переданный ей через Фэйю, она приняла, поднесла к лицу, понюхала с закрытыми глазами, потом посмотрела в мою сторону через жерди клети, и я различил в полутьме лишь контур её лица, но этого хватило, чтобы понять, что она знает, чего мне стоила эта добыча.

Отсутствие комментариев от Молдры иногда было высшей формой милосердия, и я научился ценить его ровно так, как оно того заслуживало.

В пещере ночью стало заметно прохладнее, и я почувствовал это всем телом, каждым суставом, каждой ссадиной на руках. Сырость поднималась от каменного пола, просачивалась сквозь прелое, слежавшееся сено, которое служило нам подстилкой, и цеплялась за кожу тонкими холодными пальцами, забираясь под одежду, под рёбра, в самую глубину, туда, где и без того было не слишком тепло и уютно. Мы улеглись кучнее, чем обычно, тесно прижавшись друг к другу боками и спинами, и в этом не было ни нежности, ни доверия, только простая физика выживания. Тепло в рабской шахте было ресурсом, точно таким же,