же тихим, напряжённым шёпотом. — Да. Моя сделал. Или мой. Моё… Чёрт, как там у вас правильно склоняется?

Дакай даже не моргнул, полностью проигнорировав мои лингвистические страдания, и сделал ещё один осторожный шаг вперёд. Его бесцветные серые глаза цепко скользнули по острию Посоха, задержались на рваной ране в груди зверя, оценили брызги крови на стенах и вернулись к моей изготовке. Под этим рентгеновским взглядом мне стало откровенно неуютно, и дело было вовсе не во враждебности гоблина. Просто он смотрел на меня как опытный воин, который принципиально не верит словам собеседника, пока не сопоставит их с положением тел, характером ран и следами обуви на каменном крошеве.

— Как? — коротко бросил он.

— Копьём, — я чуть приподнял древко Посоха, демонстрируя окровавленный наконечник. — Историю моей жизни расскажу позже, сейчас у нас на это категорически нет времени.

— Аевинг… — Дакай споткнулся на сложном произношении, нахмурился и быстро исправился. — Айв долго нет. Пёс скоро идти назад. Надо идти твоя. Быстро идти на место. Иначе всем влететь. Добыча твоя псы отбирать. Тебя снова крепко побить плетью.

Псами местные гоблины именовали кинокефалов, и, справедливости ради, стоит признать, в этом презрительном прозвище содержалось гораздо больше смысловой точности, чем в любом системном классификаторе.

Я зло стиснул зубы, чувствуя, как желваки ходят под кожей. Требование уйти прямо сейчас и бросить здесь гору бесхозного свежего мяса отзывалось во мне почти физической болью. Я говорю не о высоких романтических терзаниях, а о прямом желудочном первобытном бунте рабского организма. За последние дни хронический голод успел превратиться в полноправную часть моего тела, заняв место между печенью и селезёнкой, только вёл себя этот новый орган куда более нагло и требовательно. Он сидел внутри, непрерывно скрёбся когтями, скулил и нашёптывал, что бросать протеин преступно. Что это наш единственный шанс выжить. Что Фэйа, Зэн, Молдра, зашуганные гоблины и те молчаливые обезьяноподобные бедолаги в соседних клетях уже целую вечность существуют на скудном пайке, от которого даже уважающая себя портовая крыса давно бы ушла жаловаться в профсоюз защиты прав грызунов.

Глава 2

— Я убил их ради мяса, — процедил я быстро, почти переходя на змеиное шипение. — Если мы просто уйдём, всё это пропадёт. Или местные псоглавые твари заберут туши себе.

Дакай страдальчески поморщился, словно я только что с умным видом сообщил ему не великое откровение, а азбучную истину, понятную даже слабоумному ребёнку.

— Псы отобрать. Псы видеть кровь. Твоя немедленно идти. Наша всё сделать.

— Сохранишь мясо для всех наших? — уточнил я, не спеша опускать оружие и не двигаясь с места.

Степняк кивнул.

— Так. Мясо для всех. Теперь твоя идти со мной. Быстро. Бегом.

Я заметил его волнение. Это читалось по мелкой моторике, когда длинные загорелые пальцы его свободной руки судорожно сжимали и разжимали рукоять короткого ножа. Эта деталь тянула на полноценную сенсацию, потому что у Дакая имелся настоящий нож. Не штатная кирка, которую надзиратели выдавали строго на смену и скрупулёзно пересчитывали после, не случайный острый осколок породы и не ржавый обломок, а полноценный, пусть и короткий, но явно заточенный клинок. Следовательно, здешние узники оказались куда менее беззубыми и покорными, чем они старательно изображали под равнодушными взглядами собакоголовых конвоиров. Эту информацию я немедленно поместил в мысленную папку с пометкой особой важности.

Я бросил последний тоскливый взгляд на растерзанные туши и, мысленно проклиная законы мироздания, усилием воли отозвал Посох в пространственный перстень. Оружие растворилось в воздухе. Но перед тем как уйти, я всё же не выдержал. Я молниеносно выхватил свой нож, полоснул по брюху мохоеда, погрузил пальцы в горячую скользкую требуху и срезал один крупный, исходящий паром кусок печени. Я сунул окровавленный шмат прямо в хранилище и в тот же миг поймал на себе пристальный взгляд Дакая.

Гоблин не проронил ни звука. Только его бесцветные глаза сузились, превратившись в две внимательные щели.

Просто отлично. Тайна моего пространственного перстня прожила ровно на один день дольше положенного и теперь начала неотвратимо расползаться по лагерю, как паутина трещин по старому оконному стеклу. С другой стороны, стоя над мёртвым демоническим котом и подземной коровой, я уже не обладал роскошью и дальше отыгрывать роль безобидного рудокопа. Обычные шахтёры не убивают Е-ранговых пещерных хищников голыми руками при помощи копья, материализующегося прямо из воздуха. Обычные рабы послушно таскают породу, молча глотают пыль и постепенно осыпаются костями у западного штрека.

Мы рванули обратно и едва успели занять свои рабочие места.

Я подхватил потёртое деревянное коромысло, с преувеличенным усилием повесил на него пустые бадьи, и ровно в тот момент, когда цепи на моих лодыжках звякнули, в дальнем конце прохода заплясал рыжий отсвет надзирательского факела. Дакай успел нырнуть в свой закуток на долю секунды раньше меня и тут же принялся с неистовой, показушной старательностью долбить киркой породу по соседству с двумя потеющими гоблинами. Я сбавил шаг, нарочито медленно подошёл к свежему отвалу, подцепил первое ведро, сунул его под осыпающуюся кучу щебня и принял вид человека, страшно занятого самой важной и одновременно самой бессмысленной работой во Вселенной.

Псоглавец грузно вывалился из темноты, высоко задрав чадящий факел и лениво водя вытянутой мордой из стороны в сторону, втягивая воздух влажным носом. Это оказался не тот жирный, неповоротливый кашевар, а один из рядовых патрульных, поджарый, светло-коричневой масти, с непропорционально длинными мускулистыми руками. Он имел мерзкую привычку принюхиваться к рабам так, словно мы являлись не разумными существами, а ящиками с подгнившими овощами на рынке, которые нужно отбраковать. Надзиратель остановился и молча пересчитал нас тяжёлым взглядом.

Фэйа мерно била породу у стены. Зэн чуть дальше, ритмично взмахивал кайлом. Двое гоблинов надрывались над крупным валуном. Ещё один лохматый обезьян ковырял боковую жилу. Я стоял над своими бадьями с коромыслом на плечах. Ещё один зашуганный гоблин скрёбся у груды мелкого щебня. Баланс сходился, все на своих местах и все при деле. Никто не устраивает потасовок, не возносит молитв своим богам и не пытается с размаху вбить ржавую кирку в собачий затылок хозяина.

Кинокефал постоял на месте ещё с полминуты, задумчиво почесал задницу когтистой свободной лапой, развернулся и ушёл обратно в свой туннель. Он забрал с собой дрожащий свет факела, но оставил после себя густую вонь мокрой псины и стойкое, липкое ощущение, будто кто-то только что с нажимом провёл тупым лезвием прямо по моей беззащитной шее.

Несколько долгих, тягучих мгновений никто из нас не менял ритма движений. Мы продолжали играть