этом они активно скачут, размахивают руками и… меняются местами. Тот, которого я про себя отметил как Тошку, теперь слева от меня. Или он снова справа?

– Можно? Можно? Можно!!!

Их голоса сливаются в единый гул и физиономии мелькают так быстро, что у меня голова начинает идти кругом. При этом они теребят меня за руки и явно ждут ответа.

Эх, ребят, да я сейчас даже за миллион баксов не смогу сказать, что я там кому обещал, тем более если это было вчера.

– Потапов! Гоша! – нас нагоняет женщина, которая убегала умываться после песочной атаки. – Ты опять панамку забыл, бестолочь маленькая.

Она натягивает на голову одному из пацанов зеленую панаму и отвешивает небольшой подзатыльник.

– Это что сейчас было?

От моего вопроса она дергается, но тут же пытается взять себя в руки и натягивает на лицо улыбку а-ля "ничего же страшного не случилось".

– А вы папа Потаповых? – ее елейный голос подошел бы для работы в сфере услуг, но меня таким подхалимством не проймешь. – Михаил, верно? Нам так вас не хватало!

На последней фразе она раскрывает руки ладонями вверх, видимо, показывая, высшую степень отчаяния от отсутствия мужчин. Бросаю быстрый взгляд на площадку, из оставшихся взрослых я на самом деле сейчас единственный представитель мужского пола.

– Сможете нам помочь? Когда вас ждать? Столько дел, столько дел, – прикладывает руки к вискам, прикрывает глаза и покачивает головой, при этом приторно вздыхая. – Я Елена Владимировна, если вдруг забыли, – тараторит она и фальшиво улыбается. – Давно мы вас тут не видели. Но теперь, надеюсь, все будет иначе. Сможете завтра помочь нам новую мебель расставить? Ко скольки вас ждать?

Во время ее монолога все трое ребят стоят рядом со мной. Близнецы затихли и жмутся с обеих сторон, Варя обняла того, что в панамке, за плечи. Гоша. Да, точно, Тоша – это который без панамы. Надо запомнить уже. От событий сегодняшнего дня голова все еще идет кругом, еще летняя духота душит.

Кто их назвал-то почти одинаково? Мало того, что их внешне не различить…

– Завтра ни ко скольки, – обрубаю ее поток просьб.

– Ой, точно! – хохочет и пожимает плечами. – Завтра же суббота! В понедельник подходите.

– Вот что, Елена Владимировна, никуда приходить я не буду и впредь будьте, пожалуйста, с детьми повнимательнее.

– А что такого? – возмущенно фыркает.

– Вы ударили ребенка, к тому же обозвали его, – чеканю каждое слово. – Это недопустимо.

– Ударила? – вскрикивает она. – Я? Ты что ж такое говоришь? – переводит взгляд на Гошу. – Ты зачем отцу наврал? Кто тебя бил? А? Ну-ка отвечай! Ты разве лгун?

– Прекратите, – обрываю ее. – Повторяю еще раз – к детям не прикасайтесь. И следите за языком.

– Ах, вы…! – захлебывается воспиталка. – Вы что себе позволяете?

– Позволяю не дать своих детей в обиду.

Раз уж судьба вверила мне жизни этих ребят, не позволю какой-то тетке так с ними себя вести.

– Ну знаете ли… – она пыхтит как паровая бочка. – Не знаю, где вы там были, но мы здесь вообще-то работаем и ваших детей воспитываем! Хотя это ваша задача!

– До свидания, Елена Владимировна. – У меня нет ни времени, ни желания продолжать сейчас этот разговор. Одно понимаю точно – к нему мы еще вернемся и, возможно, не раз.

Беру пацанов за руки, Варя цепляется за Гошку, и вчетвером мы направляемся к выходу.

– Вот это ты даешь… – восторженно произносит Варя. – Что теперь будет-то?

– Ты ж в садик уже не ходишь?

– Неет… – тянет с сомнением.

– Значит, тебе точно ничего не будет. А с остальным я сам разберусь.

– Ого!.. – то ли с удивлением, то ли с восторгом выдает Варя.

Ближайшая подзадача – затариться едой. В моем идеальном представлении это выглядит так: дети выстраиваются в шеренгу, можно рядком или по парам, и дружно маршируют в сторону магазина. Там они послушно ждут меня где-нибудь у стеночки, потом мы так же спокойно двигаем в сторону дома. И все, как говорится, чинно и благородно, без лишних писков и выкрутасов.

Как перемещение из точки А в точку Б выглядит у нас:

– Карусель! Карусель! Карусель! Карусель! Папа-папа-папа, покрутиииииииии нас! – близнецы орут на весь садик. Они радостно подпрыгивают, виснут у меня на руках и требуют их раскрутить.

– Как в детстве! Как раньше!

Даже спокойная Варя подключается ко всеобщему веселью и требует покружить и ее тоже.

– Ладно, будет вам карусель, – соглашаюсь. – Только потом сразу быстро мчим за продуктами и домой готовить ужин.

Хватаю одного из пацанов подмышки и кружу вокруг себя.

– Не так! – разочарованно ноет он, дрыгает ногами и пытается вырваться. – По-настоящему давай!

Если б я знал, что в их понимании означает это "по-настоящему", ни за что бы не подписался на такое развлекалово.

Один товарищ виснет на правой руке, второй на левой. Я при этом должен раскручиваться на одном месте и как можно выше поднимать "пассажиров". После нескольких кругов у меня ощущение, что плечи вылетели вместе с пылью из-под моих башмаков, руки не шевелятся, а головная боль вернулась с новой силой.

– Еще! Еще!

То ли у меня двоится в глазах, то ли к нашей шумной компании подключились и чужие отпрыски.

– А меня? – обиженно выступает Варя.

Ладно, свою грех не покрутить. Хорошо, что этой достаточно "подмышечного" варианта.

– А теперь и меня! – требовательно заявляет какой-то пацан, расталкивая остальных.

– Э, нет. Зрительный зал право голоса не имеет.

Мысленно прохожусь по телу: ощущение, что выжал штангу в сто пятьдесят кило , пальцы шевелятся с трудом, хорошо, хоть ноги держат.

– Я в очереди первый был!

– Никаких очередей мы тут не устраиваем. Расходимся по домам, веселье окончено.

Фиг там. Идти домой есть кашу или просить незнакомого дядьку покрутить их? Детвора единогласно выбирает второй вариант.

– Еще пара каруселей, и у меня вместо рук будет две растянутые тряпки.

Выхватываю из стихийно образовавшейся толпы своих, проверяю, не прицепились ли к нашей процессии чужаки, и тащу горластую компанию к выходу.

У калитки Тоша останавливается и печально произносит:

– Я тоже бестолковый…

– Почему?

Он выдает одно короткое слово "панама" и замолкает,