только пошел в первый класс, родители объявили, что я теперь достаточно взрослый и они могут доверить мне важное дело – покупку хлеба. После первого же похода, когда я принес наполовину обгрызанную корочку, задачу увеличили. Одну буханку я должен был доставлять домой целой, а вот со второй можно было делать, что хочется. Иногда от нее домой добирался только мякиш – делился во дворе с ребятами, подкармливал дворовых собак.

Из остатков мама сушила сухари или жарила на утро гренки. Кстати, а это идея! Можно попробовать гренки на завтрак, быстро и сытно. Яйца еще нужны и соль. Это уж раздобыть будет не сложно, если что.

Следующий дом радует вывеской "Универсам", а рядом примостился ларек "Овощи-фрукты". Отлично, сюда-то мы и зайдем пополнить запасы.

– Опоздали… – грустно сообщает Варя, кивая в сторону магазинов.

– Почему? Написано, что работает до девятнадцати часов.

Не может же столько времени уже пройти – на улице светло, солнце даже близко к закату не приближается.

– Очередь смотри какая – придется теперь стоять.

У крыльца универсама пара велосипедов, детская коляска. Ко входу со всех сторон стекаются люди. В распахнутых окнах и правда видно толпу, плавно плывущую между полками. Ладно, у нас не стоит цель затариться на неделю. Ближайший ориентир – сегодняшний вечер. Картошки вон в крайнем случае можно купить, раз детям нравится, как я ее готовлю.

– Овощной вообще работает странно. Может и раньше закрыться. – Варя рассуждает как маленькая взрослая. Сколько ей, кстати? Напрямую не спросишь же, а на вид я возраст детей определять не особо могу. Пока ясно, что она уже школьница и явно не идет в первый класс, как вторая девочка, иначе бы как-то это отметила.

– Значит, с него и начнем! – стараюсь говорить как можно бодрее.

Я не строю пока долгосрочные планы, надо вечером провести ревизию и выяснить, что в этом доме вообще есть. В нашем доме – поправляю сам себя.

Раньше у меня всегда было понимание времени. Я легко мог назвать час и хотя бы приблизительно минуты. А сейчас я как будто потерялся в прострации и не осознаю себя до конца. Сколько я пробыл в парке? А на разговоры и дорогу до садика сколько потратил? Когда я очнулся, на кухонных часах было три.

Рука привычно ныряет в карман. Нет там мобильника, нету! И не будет теперь. Живи теперь, Миша, с этим. Время определять по солнышку, расстояние по внутреннему компасу, остаток на балансе по бумажным купюрам в кошельке и заначке.

Часов пять сейчас уже, наверное. Над входом в универсам замечаю часы. Почти угадал – пять часов двадцать минут.

– До скольки, кстати, садик работает?

– До семи, но воспиталки очень не любят, если позже шести приходишь. Ругаются. Тоже домой хотят. А кто туда не хочет. Я когда в садик ходила, после сна постоянно время спрашивала, так сильно домой хотела. И у забора стояла, маму выглядывала.

– А что ты имела в виду, когда сказала, что я мог забыть? – возвращаюсь к разговору, который мы начали с Варей еще дома.

– Про что забыть?

– Не знаю. Это ведь твои были слова. Ты говорила про садик. Что Тошка не любит, когда его забирают позже, и что я об этом мог забыть.

– Так тебя ведь не было полгода. Вдруг не помнишь уже про нас, – она запинается и поправляет сама себя. – Про то, как мы живем тут и вообще. Да и раньше ж никогда в сад не ходил.

Странные взаимоотношения в этой семейке. Меня не было долгое время, вернулся – жена пропала. Не так много вариантов в Советском Союзе, куда может внезапно уехать молодая работоспособная женщина, к тому же многодетная мать.

Мы проходим мимо жилых домов и направляемся к садику. Это отдельное двухэтажное здание, территория перед ним усеяна песочницами, беседками, горками и детьми. Они с криками бегают по площадке, визжат, толкаются, кругом летает песок, игрушки, палки и листья.

Два пацана отбегают за беседку, оглядываются по сторонам, потом так же синхронно упираются руками в плечи друг друга и начинают бороться. Один из них пинает соперника и через пару тычек становится победителем. Второй приседает, но через мгновение вскакивает и теперь наступает его очередь отвешивать пинки.

На заборе гроздьями висит детвора, они подпрыгивают, пытаясь разглядеть среди подходивших родителей своих.

К забору приближается девчонка, она настолько маленькая и худая, что без труда пролезает сквозь прутья.

– Ой, смотри! Сбежала! – Варя испуганно сжимает мою ладонь.

– Светочка, куда ты! Стой! – следом за ней подбегает молоденькая худенькая девушка в длинной серой юбке и белой блузке. – Иди ко мне, детка! – она протягивает руки, но Светочка в ответ лишь хохочет и еще дальше отходит от забора.

Остальная ребятня затихает, внимательно наблюдая за сценой побега. Потом они разом принимаются просовывать головы в проемы. Повторить этот опыт ни у кого не получается.

– Да что ж такое… – у воспитательницы на глазах наворачиваются слезы.

– Мама! – озирается Светочка, но из толпы женщин никто не откликается. – Аааа!..

Мы как раз равняемся с ней. Девочка замирает, смотрит на меня изучающе, а потом произносит слово, от которого я впадаю в ступор.

– Папа?..

Одновременно останавливаемся с Варей, молча смотрим на нее.

Еще один ребенок?.. Да ну нафик! Варя бы ее точно признала, а тут стоит рядом и выглядит не менее ошарашенно, чем эта девчонка.

– Светуль, иди ко мне, пожалуйста! – воспитательница делает еще одну попытку вернуть ее наиболее быстрым способом. – Молодой человек, да, вы! Не посмотрите за девочкой? Я быстро. До калитки добегу.

Оглядываюсь – кроме меня на аллейке мужчин нет. Давненько ко мне не обращались "молодой человек". А это, черт возьми, приятно. Молодой! Вся жизнь, как говорится, впереди.

– Стойте. Не надо никуда бежать. – Подхватываю Свету и передаю ее через забор.

– Ох, спасибо! – девушка вытирает слезы – свои и своей подопечной. – Получишь у меня! – ее тон резко меняется. – Это я не вам. Вам – спасибо!

Детский ор периодически перекрывают взрослые зычные выкрики: "Маша! Мама!", "Павлик, отпусти Оксаночку!", "Потапов! Я тебе сколько