что всю жизнь горбатились на окраине города и которых никто никогда не спрашивал.

Они пришли и поклонились мне в пояс.

— Спасибо тебе, Александр Владимирович, — сказал старший из них, седой мужик-кузнец. — Ты нас не забыл. Выбил открытую ярмарку на нашей земле. Теперь мы сможем торговать наравне со всеми, а не крохи подбирать с барского стола.

Я тогда даже растерялся немного. Сказал что мы соседи, а соседи друг другу помогают. Но они всё равно благодарили, жали руки, обещали помочь чем смогут.

— Для твоих возков, Саша, мы самые хорошие места застолбим, — сказал кузнец на прощание. — Рядом с главной ареной. Чтобы народ к тебе первым шёл.

Они ушли, а я остался стоять и думать о том, как странно складывается жизнь. Ещё недавно я был никем. Поваром, который вместе с детьми торговал пирожками. А теперь старосты целого района кланяются мне и обещают лучшие места на ярмарке.

Здорово, но расслабляться рано. Нужно еще Княжеских поваров победить.

— Саш! — голос Матвея вырвал меня из воспоминаний. — Сосиски кончаются! Ещё партию закладывать?

Я обернулся к кухне.

— Закладывай. И пиццы ещё две закладки. К полудню наплыв будет.

Работа продолжалась.

* * *

Я оставил кухню на Матвея и поднялся наверх.

В большой комнате Варя стояла на коленях с верёвочкой для мерок в руках, а перед ней крутился Гришка, извиваясь как уж на сковородке.

— Да стой ты смирно! — Варя попыталась обхватить его грудь верёвочкой, но Гришка хихикнул и вывернулся.

— Щекотно!

— Ничего не щекотно! Руки подними!

— Не буду!

— Гришка!

Я прислонился к дверному косяку и смотрел на это представление. Варя уже раскраснелась от злости, волосы выбились из причёски, а Гришка носился вокруг неё кругами, явно получая удовольствие от игры.

— Проблемы? — спросил я.

Варя подняла голову и посмотрела на меня с мольбой во взгляде.

— Он не даётся! Я уже полчаса пытаюсь мерки снять, а он вертится как бес!

Гришка замер и посмотрел на меня настороженно. Он знал, что со мной такие фокусы не пройдут.

— Гриш, — сказал я спокойно. — Мы тебе поварской китель шьём. Настоящий. Белый, с пуговицами, точь-в-точь как у меня. Именной. Если ты не дашь Варе снять мерки, будешь на турнир выходить в обычной рубахе, как подмастерье.

Гриша вытаращил глаза.

— Как у тебя? Настоящий?

— Настоящий. С вышитым именем на груди. Но только если постоишь смирно.

Мальчишка замер как вкопанный. Выпятил грудь, задрал подбородок, руки по швам. Превратился в каменную статую, готовую терпеть любые муки ради собственного кителя.

Варя посмотрела на меня с благодарностью и принялась за работу.

— Вот так бы сразу, — пробормотала она, обматывая верёвочку вокруг его груди. — Стой, не дыши… Так, теперь плечи…

Я смотрел, как она снимает мерки, и думал о том, что через три недели этот шестилетний пацан выйдет на арену против взрослого мастера. Профессионала, который готовил для князей и бояр. У него будет только один шанс.

Когда Варя закончила и записала все цифры, я кивнул ей.

— Отнеси к Прохору-портному. Скажи, срочный заказ, заплатим вдвое. Китель должен быть готов через десять дней.

Варя кивнула и ушла. Гришка остался стоять посреди комнаты, всё ещё в позе каменного идола.

— Вольно, боец, — усмехнулся я. — Пошли на кухню. Будем учиться.

Гришкины глаза загорелись.

Мы спустились вниз. Я отвёл Гришу в дальний угол кухни, где стояла отдельная печь поменьше, и поставил перед ним табуретку.

— Залезай.

Он забрался на табуретку и оказался почти вровень со мной, глядя снизу вверх круглыми серьёзными глазами.

Я положил перед ним корзинку с яйцами.

— Вот твоё оружие на ближайшие три недели. Яйцо. Самый простой продукт на свете и самый сложный одновременно.

Гриша взял одно яйцо, повертел в руках.

— Почему сложный? Яйцо и яйцо. Бабушка Глафира их варила, ничего сложного.

— Бабушка Глафира варила их неправильно, — сказал я. — Как и все бабушки во всех деревнях. Кидала в кипяток и ждала, пока сварятся. Так?

Гришка кивнул.

— А что не так?

Варя, которая вернулась с улицы и собиралась пройти мимо, остановилась и прислушалась. Я заметил это и кивнул ей на свободный стул. Она села, явно заинтересованная.

— Смотри, — я взял яйцо и аккуратно разбил его в миску. — Что ты видишь?

— Яйцо, — сказал Гриша как само собой разумеющееся.

— Точнее.

Гришка наморщил лоб, разглядывая содержимое миски.

— Ну… жёлтое и белое. Желток и… это… вокруг которое.

— Белок, — подсказал я. — Правильно. Желток и белок. Два разных продукта в одной скорлупе. И вот тебе главный секрет, Гриш, — я наклонился ближе. — Они готовятся по-разному.

— Как это по-разному? — Варя удивилась. — Яйцо же целое варится.

— В том-то и беда, — я выпрямился. — Белок начинает густеть, когда вода ещё не очень горячая. Когда от дна только мелкие пузырьки идут, вот такие, — я показал пальцами размер горошины. — А желток густеет позже, когда вода уже горячее. Если кинуть яйцо в бешеный кипяток, как делала бабушка Глафира, белок станет жёстким, а желток посинеет по краям и будет вонять тухлятиной.

— Серой воняет, — вставил Гришка. — Я знаю. Не люблю такие яйца.

— Вот именно. Никто не любит. А теперь смотри, как надо.

Я поставил на огонь кастрюлю с водой и стал ждать. Гриша привстал на табуретке, вытягивая шею, чтобы лучше видеть.

— Когда вода закипит? — спросил он.

— Нам не нужен кипяток. Нам нужен момент до него.

— А как понять?

— Смотри на воду. Видишь, со дна пузырьки пошли? Мелкие, как бусинки?

Гришка уставился в горшок.

— Вижу!

— Это вода только начинает просыпаться. Она тёплая, но ещё не злая. Вот сейчас — видишь, пузырьки стали больше? Поднимаются чаще?

— Ага.

— Это уже горячее, но ещё не кипяток. Вот когда они совсем большие станут и вода забурлит — это уже слишком сильно, яйцу там плохо будет. Нам нужен вот этот момент, — я показал на воду, где со дна поднимались пузырьки размером с горох. — Тихое кипение. Вода горячая, но не бесится. Понял?

Гришка кивнул, не отрывая взгляда от горшка.

— А сколько варить?

— Зависит от того, какое яйцо хочешь получить. Если желток должен быть совсем