Жёстко, но логично.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думай, — Вершинин поднялся. — Но недолго. Турнир через три недели. Времени на раздумья нет.

Он кивнул на перстень.

— Это твоё в любом случае. Примешь приглашение или нет — дело твоё. Но перстень оставь. Пригодится.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— И ещё одно, Веверин.

Я посмотрел на него.

— Иларион не вечен, — сказал Вершинин тихо. — Церковь — хорошая крыша, но она далеко. А мы — близко. Подумай об этом тоже.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Я остался сидеть за столом, глядя на перстень. Серебро холодно поблёскивало в свете свечи. Печатка изображала весы — символ торговли и справедливости.

Или символ того, что всё в этом мире можно взвесить и купить.

Вершинин прав. Иларион не вечен. Старику за семьдесят, и однажды он уйдёт. Церковь останется, но Церковь — это не Иларион. Это другие люди и интересы.

А гильдии никуда не денутся. Они здесь, в городе, рядом.

Я взял перстень и повертел в пальцах.

Они зовут меня к себе.

Вопрос — зачем.

Чтобы помочь? Или чтобы использовать и выбросить, когда стану не нужен?

Если последнее, то они явно не понимают с кем решили поиграть в свои игры.

Глава 18

Илья Петрович Вершинин стоял у окна и смотрел, как солнце садится за крыши Вольного города.

Ему было сорок восемь. Он прошёл путь от приказчика в лавке отца до хозяина половины города, похоронил двух жён и троих врагов. Сейчас он был в расцвете сил и привык побеждать.

За спиной шумел зал.

Савва Лыков развалился в кресле во главе стола и поглаживал бороду. Меховой король был одет в алый кафтан с соболиной оторочкой. Золотые перстни на его пальцах тускло поблёскивали в свете свечей. Рядом с ним Ростислав Жилин крутил золотую цепь, а Игнат Сомов то и дело вытирал лоб, хотя в палате было прохладно.

Дальше сидели остальные — Кузьмин, Щукин, Савельев, Ухов, Телятников. Вся верхушка городской торговли собралась в этой комнате. И рядом с ними восседал Совет Господ. Голицын молча изучал ногти. Галочкин смотрел в одну точку. Старый Бехтерев дремал, опустив подбородок на грудь.

Белозёрова не было.

Вершинин сам позаботился о том, чтобы посадник не узнал об этой встрече. Еремей Захарович наломал дров с этим поваром, прогнулся под Князя и показал, что не умеет держать удар. Проще вычеркнуть его из игры, чем гадать, когда он побежит к Всеволоду искать защиты.

— Где этот щенок? — голос Лыкова прервал шум разговоров. — Мы его десять минут ждём.

— Придёт, — Вершинин не обернулся.

— А если не придёт?

— Придёт. Он взял перстень.

Лыков фыркнул.

— Перстень. Подумаешь. Мы ему честь оказываем, зовём на совет, а он заставляет ждать. Совсем страх потерял, поварёшка.

Жилин хихикнул. Сомов закивал. Остальные зашумели одобрительно, пока Вершинин не пригвоздил Лыкова взглядом к его месту.

— Я сказал, что он придет, — холодно отчеканил Илья Петрович. — Сядь, и наберись терпения.

Лыков сбледнул и заткнулся.

Вершинин молчал и думал о вчерашней встрече. О том, как Веверин сидел напротив него в полутёмной кухне и слушал. Он совершенно не нервничал и не заискивал.

За тридцать лет Вершинин навидался всяких. Жадных и трусливых, наглых и хитрых. Он научился читать людей как открытые книги, но этот рыжий парень не читался. В нём была какая-то внутренняя тишина, которая бывает у тех, кто точно знает, чего хочет.

Или у тех, кому нечего терять.

— Идёт, — сказал Голицын от двери.

Вершинин обернулся.

Двери распахнулись, и в палату вошёл Веверин.

Вершинин оценил его рост, осанку, выражение лица с первого взгляда — это было привычкой, въевшейся за десятилетия.

И то, что он увидел, заставило его внутренне подобраться.

Купцы за столом были одеты как купцы. Яркие шелка, парча, золотое шитьё, соболиные оторочки. Лыков в своём алом кафтане выглядел как праздничный пряник. Жилин увешался перстнями так, что пальцы еле гнулись. Сомов напялил зелёный охабень, расшитый жемчугом по вороту. Они все кричали о своём богатстве, как торговки на рынке кричат о свежей рыбе.

Веверин не кричал.

На нём был кафтан из почти чёрного сукна, с едва уловимым графитовым отливом. Вершинин знал толк в тканях и сразу понял, что это заморская работа. Добиться такого глубокого чёрного цвета, который не линяет и не отдаёт бурым, стоит безумных денег. Заморские короли и герцоги носили такое сукно.

На кафтане не было лишних украшений в виде золота или парчи, только ряд мелких пуговиц из чернёного серебра и жёсткий воротник-стойка, который делал его похожим то ли на военного, то ли на палача. Кафтан сидел идеально, потому что был скроен точно по широким плечам, притален так, что подчёркивал каждую линию тела. В этом городе так не шили. Так вообще мало где шили.

Веверин прошёл через зал к своему месту, не глядя по сторонам. Он двигался так, будто этот дом принадлежал ему, а все остальные — гости, которых он пока терпит.

Купцы притихли. Даже Лыков перестал поглаживать бороду и уставился на вошедшего с приоткрытым ртом.

Веверин сел на свободный стул в конце стола. Откинулся на спинку. Положил руки на подлокотники и только тогда обвёл взглядом присутствующих.

Взгляд его был спокойным и оценивающим. Такой взгляд демонстрирует человек, который пришёл не просить, а решать.

Вершинин поймал себя на том, что едва заметно улыбается, одними уголками губ. Перед ним сидел не щенок, которому собирались бросить кость. Перед ним сидел волк, который зашёл в чужую стаю и не собирался показывать горло.

Это будет интересный вечер.

— Добрый вечер, господа, — сказал Веверин негромко. — Илья Петрович мне сказал, вы хотели поговорить.

Лыков первым пришёл в себя. Он откашлялся, расправил плечи и натянул на лицо покровительственную улыбку, которой он одаривал мелких торговцев, когда снисходил до разговора с ними.

— Ну, здравствуй, Сашка, — сказал он, намеренно опуская отчество. — Рады тебя видеть. Садись поудобнее, разговор будет серьёзный.

Веверин не ответил. Он уже сидел удобно.

Лыков чуть сбился, но продолжил.

— Мы тут посовещались, — он обвёл рукой присутствующих. — И решили тебе помочь. Белозёров заигрался, мы его отодвинули. Забудь про все эти мытарские проверки и прочую дрянь. Теперь ты под защитой Гильдии.

Он выдержал паузу, ожидая благодарности. Не