— Фу! — Гришка скривился.

— … то держишь в воде, пока сосчитаешь до ста. Считаешь медленно. Не тараторишь, а с расстановкой, как колокол на башне бьёт: раз… два… три… Если хочешь, чтобы желток загустел, но остался мягким и оранжевым в серединке — считаешь до двухсот. Если нужно крутое, но без синевы — до трёхсот. Запомнил?

— До ста — жидкий, до двухсот — мягкий, до трёхсот — крутой, — отчеканил Гришка.

— Молодец. Теперь смотри дальше.

Я взял яйцо и опустил его в воду на шумовке.

— Не бросаешь, а опускаешь. Бросишь — скорлупа треснет, белок вытечет, получится каша. Шумовкой, аккуратно.

— Понял.

— И ещё одна важная вещь.

Я снял с полки миску, зачерпнул в неё воды и бросил туда куски льда из ледника.

— Когда яйцо готово, его надо сразу — слышишь, сразу, не через минуту, не через две — сразу кинуть в ледяную воду, чтобы остановить готовку. Иначе оно продолжит вариться от собственного жара, и желток всё равно посинеет.

— А почему оно продолжит? — спросил Гриша. — Его же уже из горшка вытащили.

— Потому что яйцо горячее внутри. Скорлупа держит тепло. Если не остудить быстро, это тепло доварит желток. Поэтому — сразу в лёд.

Гришка смотрел на миску со льдом во все глаза.

— А если льда нет?

— Тогда в самую холодную воду, какую найдёшь. Из колодца или из родника. Главное — быстро.

Я вытащил яйцо из горшка и опустил его в ледяную воду. Оно зашипело, и Гриша восторженно охнул.

— Шипит!

— Шипит, потому что горячее. Пусть полежит немного, остынет, а потом почистим и посмотрим, что получилось.

Мы ждали. Гриша не отводил взгляда от миски, будто боялся, что яйцо сбежит. Варя тоже смотрела с интересом.

Наконец я достал яйцо, очистил и разрезал пополам.

— Смотри.

Желток был ярко-оранжевый, чуть загустевший по краям, но мягкий и кремовый в середине. Никакой синевы и запаха серы.

Гришка сглотнул.

— Красивое.

— Вкусное, — поправил я и протянул ему половинку. — Пробуй.

Он откусил и замер с набитым ртом. Глаза его стали совсем круглыми.

— Вкуфно! — промычал он, не прожевав. — Совфем другое!

— Конечно другое. Это правильное яйцо. Теперь твоя очередь.

Я пододвинул к нему корзинку.

— Бери яйцо. Следи за водой. Считай медленно. И не забудь про лёд.

Гриша вытер рот рукавом и потянулся к корзинке с таким серьёзным лицом, будто собирался ковать меч, а не варить яйцо.

Варя тихонько засмеялась.

— Воин идёт в бой.

— Это не смешно! — Гришка надулся. — Это серьёзно!

— Серьёзно, — подтвердил я. — Очень серьёзно. Ты должен научиться делать это идеально. С закрытыми глазами. Во сне. Под крики толпы. Когда нервы звенят и руки трясутся. Идеально каждый раз. Понял?

Гришка кивнул. Всё веселье слетело с его лица. Он смотрел на меня глазами взрослого человека, который принял на себя ответственность.

— Понял, Саш. Я не подведу.

— Знаю, что не подведёшь. Поэтому и выбрал тебя.

Я потрепал его по голове и отошёл к печи, давая ему работать самому. Варя осталась рядом, готовая помочь, если что-то пойдёт не так.

А Гриша взял яйцо, опустил его на дно и уставился в горшок с водой, отсчитывая пузырьки.

* * *

Вечер опустился на Слободку мягко и незаметно.

Гриша сварил за день двенадцать яиц. Три первых испортил — передержал, и желтки чуть посинели по краям. Четвёртое треснуло, когда он слишком резко опустил его в воду. С пятого пошло лучше, а последние четыре получились идеально. Он сиял от гордости и требовал, чтобы все попробовали его работу.

Теперь он сидел за столом вместе с остальными младшими и клевал носом над миской с кашей. Устал. Маша рядом с ним болтала ногами и рассказывала что-то Сеньке, который слушал вполуха и ковырял ложкой. Антон уже доел и теперь рисовал пальцем узоры на столешнице.

Варя убирала посуду. Матвей с Тимкой о чём-то негромко спорили у печи. Федька и Лёшка ушли в город по делам и ещё не вернулись. Обычный вечер.

Скрипнула входная дверь, и в комнату вошёл Иларион.

Старик выглядел усталым — всё-таки целый день провёл в городе, проверял главный храм. Глаза его блестели, а в руках он держал большую корзину, накрытую холстиной.

— Дед! — Маша первой заметила его и сорвалась с места.

За ней потянулись остальные. Даже Гришка встрепенулся и забыл про сон. Дети облепили старика со всех сторон, как воробьи хлебную корку.

— Тихо, тихо, — Иларион отбивался от них, но голос его был довольным. — Задавите старика, ироды малые.

Он прошёл к столу, поставил корзину и сдёрнул холстину.

Маша ахнула. Сенька вытаращил глаза. Антон подпрыгнул на месте.

Корзина была полна сладостей. Засахаренные фрукты из южных земель — персики, абрикосы, груши. Медовые конфеты, завёрнутые в промасленную бумагу. Орехи в сахарной глазури. Пряники с маковой начинкой. И ещё какие-то заморские штуки, которых я даже не узнал.

— Это нам? — Маша смотрела на корзину так, будто боялась, что она исчезнет.

— Вам, вам, — Иларион опустился на лавку и вытянул ноги. — Заслужили. Хорошо себя вели, пока меня не было.

— Мы всегда хорошо себя ведём! — возмутился Антон.

— Ну да, ну да, — старик усмехнулся в бороду.

Дети набросились на корзину. Маша схватила засахаренный персик и тут же впилась в него зубами. Сенька выбирал между орехами и пряником, не в силах решиться. Антон загрёб горсть конфет и набил ими щёки, как хомяк. Гриша взял один орех в глазури, повертел в руках и аккуратно откусил половинку.

Я смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри разливается тепло. Старик, который полвека командовал инквизицией и наводил страх на князей, сидел в моём доме и раздавал сладости детям. Дети визжали от радости, толкались локтями и спорили, кому достанется последний пряник.

Семья.

Я сам не заметил, когда это случилось. Чужие люди стали своими. Сироты с улицы превратились в моих детей. Старый инквизитор… нет, глава Владычного полка… когда он стал дедом, которого встречают с радостными воплями.

Варя подошла к Илариону и налила ему кружку горячего сбитня.

— Устали, Владыка?

— Есть немного, — он принял кружку с благодарным кивком. — Денёк выдался непростой. В храме бардак. Пришлось наводить порядок.

Он отхлебнул сбитня и прикрыл глаза