Мысль Ровнин додумать не успел, потому что его отвлек затрезвонивший мобильник.

— Олег Георгиевич, это Матвей, — раздался в трубке голос молодого волкодлака. — Ничего, что я так рано звоню?

— Нет. Мы не спим, чтоб город жил спокойно, — успокоил его Ровнин. — Что-то случилось?

— Так я с батей поговорил. Ну, помните, вы просили выяснить насчет…

— Помню-помню. Вот только про отца твоего речь не шла вроде?

— Да я так подумал-подумал и его набрал. Он сначала поругался на меня за то, что я деньги впустую на звонок палю, потом выслушал и сказал, что не нашего племени тот, кто человеку глаза выколол. Убивать людей нам можно… Ну, то есть нельзя, но…

— Я понял, — прервал его Олег. — Дальше.

— Да! Так вот, сердце да печень людскую есть тоже можно, а глаза и язык трогать не положено. Умение видеть и говорить боги смертным в дар поднесли, отнимать их — на себя горе навлекать. А оборотням и так не сильно сладко живется, особенно в последние годы.

— Вот как? — озадачился Ровнин. — Надо же.

— Это не все! — затараторил Матвей. — Я батю поблагодарил, попрощался с ним, а минут через десять он мне перезвонил и велел домой отправляться, на кордон. Причем не через неделю или через месяц, а прямо сегодня. В смысле — немедленно. Я у него спросил «зачем», и он рычать начал в трубку так, что та чуть не треснула. А когда он такой, то спорить не стоит. Так что я у Айзы Джиргаловны на неделю отпросился и сегодня уезжаю. Но если что выясню, то вам позвоню, не сомневайтесь! У нас на кордоне связь только спутниковая, ей один батя пользуется, и у него не допросишься, но я, если что, в город смотаюсь! Там вроде мобильники работают.

— Интересно, интересно. — Слушая молодого волкодлака, Олег взял в руки одну из фотографий и вгляделся в некую деталь, привлекшую его внимание. — Ну давай, удачно тебе к родным съездить. Спасибо, что предупредил.

Положив телефон, он открыл ящик стола, достал из него лежавшую там с незапамятных, возможно, еще царских времен, лупу с ручкой и с ее помощью начал изучать снимок.

И скажем прямо — не зря. Мало того — полученный результат Ровнина удивил, причем изрядно. Насколько, что он отложил и фотографию, и лупу в сторону, отпил чаю, мотнул головой, а после тихонько сказал:

— Чудны дела твои, Господи.

Следом за этим он снова взялся за мобильник, нашел в телефонной книжке нужный контакт и нажал на кнопку с изображенной на ней зеленой трубкой.

— Алло, Тим?

— Да, — ответил Ровнину сонный голос. — Какого хрена?

— Служебного. Это Олег Ровнин. Я по давешнему «мокряку» звоню, тому, где два «холодных» было. Ну, муж и жена.

— Понял, — раздался в трубке зевок. — Здорово. Тебе чего не спится?

— Так работа. И времени уже девять, какой сон?

— Самый-самый. Я в ночь дежурил, только уснул. Ладно, тебе конкретно надо?

— Слушай, ты же по тому делу проверку какую-то провел?

— Толком нет. Начал было, но у меня его вчера забрали, а я не сильно и сопротивлялся. Баба с возу — кобыле легче.

— Значит, «сводную» уже собрали, — смекнул Олег. — Ну, может, оно и к лучшему. Но какие-то данные…

— Слушай, не тяни кота за хвост, — попросил опер. — Спать хочу — сил нет.

— У убитых только дочь была? Или и сын тоже?

— И сын тоже. — Тим снова зевнул. — Звать Никита, шестнадцать лет, дома год как не живет и с родителями не общается.

— Чего это так?

— А он этот… Как его… «Индиго».

— Кто?

— Ну, типа юный гений, которого никто не понимает. В наше время таких задротами да «ботанами» называли и ссаными тряпками гоняли, а теперь они «индиго». Короче, парень школу в четырнадцать лет закончил, влегкую все экзамены сдал и в институт поступил. Тогда же, по сути, и со стариками своими разосрался, они его в медицинский хотели определить, а он на юридический пошел. Еще год где-то с ними прожил, а потом в общагу свалил.

— Так тут прямой мотив! — изумился Олег. — И это объясняет, почему старики хай не подняли, когда к ним кто-то ночью приперся. А смысл, если сын в гости пришел? Так что ты его первого должен был под белы рученьки сцапать.

— Это скорее покойные родители парня в могилу сводили, — возразил Тим. — Я с соседями поговорил, они мне много чего порассказали. Там такие мама-папа были, что лучше сиротой остаться. А Никита этот по жизни мешком пришибленный ходил, слова от него не услышишь. Говорю же — как есть задрот. Худой, очкарик, вместо мускулов кисель и гнутый, что твоя дуга. Да и сестра слова соседей подтвердила. Она ведь тоже от родаков свалила при первой возможности, потому брата прекрасно понимала. Кстати, ни она, ни братец ее ни с родителями, ни друг с другом последний год вообще не общались. Вот такие папа, мама, я — дружная семья.

— Но алиби-то проверить все равно надо? Тем более что как раз такие молчаливые и сильно умные нет-нет да с катушек и слетают. Он год в себе злобу копил, потом в башке какая-нибудь пружинка дзинькнула, а дальше бац — и два трупа.

— Да знаю я процедуру, — уже в третий раз зевнул опер из «Мещанского», — не пальцем деланый. Сгонял в общагу, там, само собой, ад и Израиль творится, но один парень сказал, что Никитос пришел в девять вечера, пошел к себе и до утра не выходил. Просто этот пацан в коридоре ошивался почти до утра, пока его сосед всю ночь какую-то первокурсницу в комнате харил. У них договор пацанский — когда он в коридоре кукует, когда сосед. В принципе справедливо. Вот, помню, жил я в ментовской общаге, так мы…

— Тим, погоди! — попросил Ровнин. — А что, Никита у нас на особом положении? У него личная комната? На одного?

— Да с хрена ли? На троих. Просто двух его сожителей не было в ту ночь, они два дня как свалили куда-то за город, то ли водку жрать, то ли к