class="p1">Чего ее муж хочет, что он вообще об этой ситуации думает – плевать ей, получается.

Ладно, что ж теперь делать. Алевтина права: дети уже есть и обратно их не засунешь.

Перечитываю записку еще раз, впиваюсь в каждую строчку.

Черт! Каждое слово увидел, а в кучу-то не собрал.

Уля будет жить со своим настоящим отцом.

Не от меня и детей ушла Алевтина. Не от нас, а – к нему. К старой любви.

Уля-Ульрика родилась, когда мне было восемнадцать. То есть я должен был быть в армии. Но раз ребенка принял и записал на себя, значит, по времени зачатия все сходилось. Был я уверен, что вторая дочка тоже моя.

Ан, нет. Гульнула Алевтина.

Только вот с любовником, по ходу дела, не сложилось. К себе не забрал, может, и про ребенка не знал.

Мда, дела…

А сейчас, значит, объявился. Готов вместе жить, любить и содержать. Вот только все дети любимой женщины ему не нужны, куда такую-то ораву. Маняша так вообще грудничок.

Только свою девчонку забрать готов.

Только шиш тебе! Детей делить не позволю!

Всех подниму, воспитаю. В свидетельствах о рождении все записаны на меня. В этом мое преимущество.

Такая злость меня взяла, что я готов был разнести в щепки и баню, и новый забор. Тут же забрать детей и вернуться в свою квартиру.

Пусть там тесно и соседи не все адекватные, но оставаться с людьми, которые столько мне врали, я больше не хотел.

Да, злился и сейчас сильнее на родителей Алевтины, а не на саму ее.

Сейчас у меня есть шанс устроить все так, как мне всегда хотелось.

Эта строчка разрывает мою душу в клочья. Без детей она хочет устроиться.

Да и хрен с тобой!

Не знал тебя и знать не хочу.

Возвращаюсь в беседку. Тесть порывается что-то спросить, но я даже не смотрю в его сторону. Не готов пока с ними ничего обсуждать. Наливаю стакан квасу, выпиваю, чуть остываю от прохладного напитка.

Ничего, я справлюсь.

Теперь хотя бы понятен ее мотив.

– Иди, – бросает теща в открытое окно. – Тебя просят.

Она избегает моего прямого взгляда. Протягиваю ей письмо, хотя она, думаю, в курсе мотивов своей дочери. Несколько раз глубоко дышу, чуть успокаиваюсь.

– Завтра с утра на завод пойду, Александр Владимирович сказал, что у них место в литейке есть. Детей у вас можно пока оставить? Тошку с Гошкой в садик отведете? Маняшу тоже можно.

– Разберемся, – теща произносит мягко, словно извиняясь.

В памяти всплывает ее разговор с Улей про то, что мама ее скоро заберет.

– Вот еще что, – смотрю по очереди на обоих, – детей делить не позволю. Все будут жить со мной, одной семьей. Точка. Можете ей так и передать.

Ответом мне тишина.

– Пап, мы тебя ждем! Пап, уложи! – доносится из глубины дома.

Полусонная детвора оживляется, когда я появляюсь в комнате.

– Вы чего, гаврики, еще не спите? – Опускаюсь на пол, прижимаюсь спиной к кровати.

– Расскажи что-нибудь. Нет, лучше песню. Да, песню!

И вот в четыре голоса они скандируют «песню, песню». А у меня как назло в голове пустота, все мысли забило злополучное письмо. Что там детям-то обычно перед сном поют?

– Спят усталые игрушки, книжки спят, – затягиваю то, что любезно подбрасывает память.

У каждого, чье детство пришлось на советские годы, для слов самой главной колыбельной есть отдельный файл в мозгу. Годами Хрюша выводил ее мягким резиновым копытцем на твердой косточке Фили, а Степашка полировал эту надпись своими пушистыми ушами. Бессменная тетя Валя всегда любезно готова одолжить свой голос, чтобы воспроизвести эту вечернюю жвачку на мысленной пластинке.

У современных детей – современных мне прошлому, конечно – нет такой привычной, любимой песни.

– Не эту! – возмущенно сопят. – Эту мы и так только что слушали. Другую!

Елки, какую ж другую, где я вам ее возьму.

И тут память подкидывает еще один вариант. Как-то Валерка позвал меня на дачу, а там с ним был внук. Пацан ни в какую не засыпал без странного мультика. Хотя и мультиком это сложно назвать.

На экране просто ехал синий трактор и пел песенку. Больше с ним ничего не происходило.

– По полям, по полям синий трактор едет к нам, – потихоньку воспроизвожу строчки. Мои "усталые игрушки" насторожились, слушают. – Он везет с собой прицеп и песенку поет.

Не уверен, что слова были именно такими, но детям, кажется, заходит.

– Му-му-му, дыр-дыр-дыр, синий трактор к нам, – продолжаю импровизацию. – Тыр-тыр-тыр, быр-быр-быр, едет, едет к нам.

– Пап! – раздается тихий все еще хрипловатый голосок Ули. – Еще.

Мышата мои маленькие. Слышал фразу, что с детьми легко, когда они спят. Мои вон умотались за день, Маняша уже сопит, сжав крошечные ладошки в кулачки. Мальчишки вот-вот вырубятся. Варя садится рядом со мной, Уля тоже переползает на пол, кладет голову сестре на колени.

Как же мать могла вас бросить?

– Мур-мур-мур, тяв-тяв-тяв, синий трактор давит газ.

Прости, говорит. Надеется, что я пойму.

Как такое можно понять?

– Пух-пух-пух, чав-чав-чав, синий трактор тянет нас.

Тянет нас.

Глава 25

Поднимаюсь в половине седьмого, быстро одеваюсь, иду к выходу. На кухне уже хлопочет теща.

– Яичницу тебе пожарила. И чай вон вскипел.

Удивительно. Я-то думал, что после вчерашнего она еще активнее будет противостоять мне, но сейчас она выглядит вполне миролюбивой.

Благодарю ее за завтрак и прошу напомнить Варе, что вторая бабушка будет ждать ее на работе к обеду.

– Да помню-помню, – ворчит теща. – На вот, бутерброд тебе завернула.

Протягивает кулек, садится напротив и смотрит на меня долгим пристальным взглядом.

– Думаешь, я хотела, чтобы моя дочь разводилась? – нарушает она тишину. – Нет, конечно. Не такой жизни я ей желала. Но раз уж случилось, женитесь, живите. Я мешать не буду. Но вы ж собачились все время. Ты еще со своими вахтами. А тут Володька вернулся. Люблю, говорит, выходи за меня.

– Уля от него?

Мой вопрос застает тещу врасплох.

– С чего это ты взял? – Отводит глаза. – Опять эта псина в наш огород лезет! – Ругается куда-то в сторону сада на невидимого