и дерьме голодными посидели в одном нательном белье недельку — и все. Из вас после веревки вить можно. Что ты, Баженов, лыбишься? Вот поверь мне, старой, так и случилось бы. Тем более вы в СЛОН как бытовики пошли бы, а Ногтев, который им первый командовал, был большой затейник. Он новаторские методы ломки заключенных придумывал и на своем контингенте сразу испытывал. Эсеров да анархистов, кто до тех лет дожил, первые два года трогать было не велено, им даже усиленный паек шел. А вот вас ему с чего жалеть?

— Теть Паша, а ты там сама была? — спросила у старушки Елена.

— Как сиделица — нет, — отозвалась уборщица, — а так случалось. И допрашивать кое-кого из бывших ездила, и к Феде Эйхмансу, который после Ногтева СЛОНом командовал, не раз в гости наведывалась. Мы же с ним еще по Туркестану знакомы были, он там под началом Глеба Ивановича работал. Да и потом тоже далеко от него не отходил. Собственно, в результате и под расстрел пошел как участник группы Бокия. Настоящий мужик был, большого риска. Ничего и никого не боялся, всегда шел до упора. Н-да…

— Сейчас таких не делают, — закончил за нее Морозов. — Будем считать, что познавательная страничка закончилась, возвращаемся ко дню сегодняшнему.

— Мы на всякий случай фотку Немировой у ее подруги взяли, — сообщил Баженов и положил на стол снимок.— Решили, что пусть будет.

— Очень хорошо! — оживился Олег. — Я Куваевой в прокуратуру позвоню, пусть и Анну эту в розыск объявят. Сань, отвезешь фото Анфисе?

— Не вопрос, — кивнул Ольгин.

— Туда же переправь. — Начальник отдела достал из папки еще один снимок, на котором красовалась симпатичная девичья мордашка и щелчком отправил его в полет по столу. — Презент от Марфы Петровны. В целом верное решение. Где мелькнет любая из этих двух особ, там и наш друг-альбинос поблизости вертится.

— Что подружка нашего Олега такую дурь учудила, нам, конечно, на руку, — произнесла Веретенникова. — Марфа всегда мстительной была, а с годами такая привычка только прогрессирует. По себе знаю.

— Вот она обрадуется-то, когда узнает, что в розыске была, — усмехнулась Ревина, разглядывая фото Немировой. — Для студентки юрфака в плане будущего трудоустройства самое то. Особенно если девочка с амбициями.

— Когда в болоте тонешь, то и за гадюку схватишься. — Уборщица забрала у нее снимок и протянула его Ольгину. — Если мы ее раньше чем через три дня не найдем, то все, можно по девке панихиду заказывать. Порвет ее волчара после полной инициации на капище, обязательно порвет. Людская суть, может, и против будет, но Чернобогу нужен воин, у которого нет слабостей, а любовь из них первейшая, так что лучше жертву не придумаешь. Это как последний сожжённый мост. Понятно, что у парня и так обратной дороги уже нет, но душа пока при нем, а после и она исчезнет. Эх, знать бы, где он станет в себя ярость бога принимать, там бы мы его и сцапали.

— А что, таких мест много? — полюбопытствовал Ольгин.

— В Москве мне лично известны как минимум восемь бывших капищ Чернобога, — ответила ему тетя Паша. — В тех же Вербилках, в Марьиной роще, в Кусково, на Воробьевых горах, в Коломенском, Зарядье и на Лосином острове. Плюс еще в районе Кремля одно. Но это только те, что в городе, а их и по области хватает, причем не только по Московской. Например, в Калужской капище есть, недалеко от усадьбы Островского. Причем чуть ли не действующее, лет сорок назад случилась там одна нехорошая история.

— А я про нее в курсе! — оживился Олег. — Читал то дело. Да и вообще та усадьба какое-то сакральное место. Там же и капище Даждьбога есть, и Хорса.

— Ну, не везде ритуал провести можно, — сурово глянул на него Александр Анатольевич. — Не перегибайте. Вербилки, Коломенское, Лосиный остров — еще туда-сюда. Но в Зарядье или в Кусково? Там что днем, что ночью народу хватает. К тому же на этом месте давно что-то построить могли. Я уж молчу про Кремль и его окрестности.

— И все равно нас слишком мало, чтобы даже условно подходящие места перекрыть, — вздохнул Антонов.

— Это да, — признал начальник. — Потому надо не гадать, а знать.

— Вот и я о том думаю, — снова вступил в беседу Баженов. — Может, с Аглаей съезжу пообщаюсь? Мало ли? А вдруг что она что увидит?

— Ну да, конечно, — с ехидцей произнесла Ревина. — У кого-то все дороги ведут в Рим, а у нашего Славика на Земляной Вал.

Речь шла о дочери одной из трех природных медиумов, проживавших в Москве, Анны Алексеевны Вяземской, заметим, единственной, кто более-менее привечал обитателей желтого дома на Сухаревке. Ее коллеги сотрудников отдела, мягко скажем, не очень жаловали, хотя внешне это и не показывали, а вот она, памятуя о серьезной услуге, некогда оказанной ей покойным Францевым, всегда держала для них дверь открытой.

Что до ее старшей дочери Аглаи, то она недавно прошла инициацию, процесс нелегкий и неприятный, и по всем признакам должна была стать медиумом не слабее, чем ее мать. А еще она как-то внезапно и вдруг из угловатого и нескладного подростка превратилась в необыкновенной красоты девушку. Олег, которого год назад служебные дела занесли в гостеприимный дом медиума, даже сначала не понял, что ему именно Аглая дверь открыла, поначалу даже подумал, что к Анне Алексеевне какая-то родственница в гости заглянула.

Такой же шок испытал и Баженов, когда увидел юную прелестницу, только он, в отличие от Ровнина, с тех пор стал чаще бывать в гостях у Вяземских, используя для этого всякую возможность. Дурного про него никто в отделе не думал, все знали, что даже у безбашенного Славяна есть кое-какие принципы, но подшучивать на данную тему некоторые сотрудники полюбили. Ну разве что только Ольгин и Морозов этого никогда не делали, первый — из врожденной деликатности, второй же — исходя из соображений несовместимости подобного с рабочей дисциплиной. Впрочем, некоторую беседу Александр Анатольевич с Баженовым все же провел, оперируя в ней сразу двумя доводами — книжкой, на обложке которой было написано «Уголовный кодекс РФ», и кулаком, приставленным к носу подчиненного.

Что до Олега — он в остроумии тоже особо не