Паша, — кто бы спорил. Ладно, прах с ним, с волкодлаком, это дело завтрашнее, а нам с тобой сейчас не до него. Лучше запоминай, что ты делать должен, а что нет. Причем запоминай накрепко, повторять не стану.

Глава 17

Олегу на Даниловском рынке до того бывать не приходилось, поскольку служебный долг его туда не приводил, да и проживал он не сильно близко от этих мест, а потому обозревал оперативник его с интересом.

— На цирк похоже, — сообщил он Павле Никитичне, глядя на круглое здание с фигурно изогнутой крышей, — тот, который на проспекте Вернадского.

— И правда, — согласилась с ним уборщица. — А я как-то раньше и не задумывалась. Хотя некая закономерность в этом есть. Тут людям дают хлеба, там зрелищ. Ну, если деньги, есть, конечно.

— А если нет?

— Тогда в обоих местах получишь пинок под зад. Так, давай-ка по часовой стрелке пойдем, авось наша подружайка еще на трудовом посту.

Все бы ничего, но вот только поиски пайрики оказались делом сильно непростым. Как выяснилось, неправ был Морозов в своих прогнозах о том, что, мол, к вечеру большинство торговцев, обосновавшихся на прирыночной территории, покинет свои рабочие места. Как бы не так, все свободные места на немалом пространстве были заняты предпринимателями всех типов, от небрито-золотозубых кавказцев, горными орлами возвышавшихся над ранней узбекской черешней и азербайджанской «картошка маладой», до чистенько одетых бабушек, которые торговали вязаными носками, шарфами и прочей трогательно-домашней продукцией. Все эти люди стояли за прилавками, сидели за раскладными столиками, а то и просто размещали свой товар на газетке, как, например, красноносый дедок, продававший невесть кому тут нужных гуппи и скалярий, плескавшихся в литровых банках. То ли он ностальгировал по закрытому еще в прошлом году Птичьему рынку, то ли просто дома было скучно сидеть, а так вроде как среди людей.

Так что поди найди в этой пестрой толпе продавцов, покупателей, детей, орущих: «Ма-а-ам, купи!», пьяненьких мужичков, цыганок и плечистых ребят с бритыми затылками, одетых в форму с надписью «охрана», — одну-единственную старушку.

— Вавилонское столпотворение, — проворчала тетя Паша, отмахиваясь от назойливого азербайджанца, рядом с которым имела глупость задержаться на мгновение больше положенного, и потому теперь он намеревался ей отдать ей абрикосы «совсем даром», потому что она на его маму похожа. В чем именно сходство, он не объяснял, но звучали его слова очень убедительно.

Разумеется, имелись тут и карманники, причем один из них нацелился вскрыть «пиской», сиречь отточенной до бритвенного состояния с одного края монетой, сумку тети Паши, что, конечно, являлось немалой ошибкой с его стороны. Он просто не знал, что отдельская уборщица с куда большими мастерами этого дела знакомства водила, плюс имеет глаза на затылке. Нет, физиологически такого быть в принципе не может, но чуйка и хватка Павлы Никитичны всегда у Олега вызывали уважение и даже легкую зависть.

— Ай, ты чего творишь! — завизжал молодой совсем парень, которого резко развернувшаяся уборщица ухватила за руку, причем очень ловко, так, что его пальцы оказались сжаты в горсть и не смогли выпустить воровской «инструмент». — Отпусти, дура старая! Порежу!

Веретенникова ничего не это ему не ответила, просто чуть-чуть крутанула пальцы воришки, после тот заблажил еще сильнее, начав пританцовывать на месте.

— Так его! — одобрила ее действия проходящая мимо щекастая женщина с «челночной» сумкой. — Житья совсем не стало от этих поганцев!

— Куда только милиция смотрит? — согласилась с ней другая дама, постарше и повыше ростом. — Безобразие!

— Мать, ты паренька-то отпусти, — посоветовал Павле Никитичне невесть откуда возникший рядом с ней невзрачный дядька в бейсболке. — От греха.

Олег мигом смекнул, что совет его спутнице дал не просто зевака из числа посетителей рынка, очень уж уверенно его речь звучала. Можно сказать, по-хозяйски. Да и пара крепких парней, которые внезапно и вдруг нарисовались рядом с сотрудниками отдела, свидетельствовала о том, что этот персонаж тут не случайно оказался.

Ситуация, кстати, была из тех, в которые лучше лишний раз не попадать. Одно дело гуля в канализации прикончить или, к примеру, с обычными бандюками при задержании друг в друга пострелять. Приятного немного, но зато понятно — ты здесь, там враг, а дальше все просто — кто быстрее и ловчее, тот живым и останется. Ну и фактор удачи со счетов списывать не стоит.

А тут другое. В любой момент тебе злодей может заточку в почку вогнать, нырнуть в толпу, и поди его найди. И все — три раза выстрелят в воздух, положат на могилу венок от сотрудников и руководства, водки на поминках выпьют, и как не было тебя на свете. Олег не раз от коллег слышал, что смертность в отделе, который карманными кражами занимается, поболе, чем в ином убойном.

Но уже есть как есть, потому он засунул руку под куртку и снял пистолет с предохранителя.

Павла Никитична тем временем, и не подумав отпускать воришку, уставилась на мужичка. И вот что интересно — тот довольно быстро начал испытывать некий дискомфорт от этого взгляда, хотя по его виду сразу становилось ясно, что повидал он всякое.

— Слышь, мать, ты давай, Бога не гневи, — уже куда менее напористо произнес вор. — Ну, ошибся малой. Бывает. Отпускай его, да и разойдемся в разные стороны, пока хорошие.

— Лопухи! — насмешливо произнесла уборщица. — Дешевки. Перевелись шапочники в первопрестольной, как есть перевелись. Дурку разбить не в состоянии. Не лопатник из балки вытащить, не цацку рыжую у козырной фреи с литавр снять, а дурку! Причем на рынке. Нет, ему только мотыля мыть, да и то не факт, что его косые не отбуцкают. Костя Полтинник за такую работу вот этому цыпленку киянкой пальцы бы расплющил, это уж будь спок. Просто за неуважение к высокому искусству карманной тяги.

— Ты, мать, много на себя не бери, — посоветовал ей мужичок. — Костя три десятка лет как на тот свет ушел, но трепать его имя никому не след.

— Мне можно, — усмехнулась Веретенникова, — уж поверь. А если предъявить хочешь… Кто сейчас за старшего у вас тут? Микита или Глухой? Я и того и другого еще стремящимися помню. Пошли к ним и там поговорим.

— Микиту лет пять как прикопали, — в голосе ее собеседника уважения было все больше и больше, —