разочаровывай меня. Я понимаю, что уже сделанное добро ничего не стоит, но все же напомню, что тогда, много лет назад, ты в живых осталась только благодаря мне. Это я убедила Аркадия не убивать тебя вместе с Бериной и Ковкаб, поскольку верила в то, что ты не такая, как они. И что ты тогда тех женщин не трогала. Ни тела их, ни души.

— Я их не трогала. — Голос у пайрики оказался низкий и скрипучий, из числа тех, которыми хорошо детей пугать, чтобы те быстрее засыпали. Правда, если его совместить с внешним видом собеседницы тети Паши, то велика вероятность, что результат может оказаться обратным, возможно, даже совмещенным с совсем уж неприятными мокрыми последствиями. — Это правда.

— Ну так с чего же ты сейчас принялась людей кромсать? — продолжила Павла Никитична. — И сразу — я во «внезапно» и «вдруг» применительно к таким, как ты, не верю. Слишком давно ты на свете живешь, у тебя есть и опыт, и умение себя в руках держать. А значит, имеется причина, по которой ты решила кровь людскую лить, и я хочу ее знать.

— Ты постоянно что-то хочешь, человечица, — проскрипела старуха в черном, — и все время делаешь так, что выгода достается только тебе. Даришь голодному черствую крошку, а цену после берешь как за целую лепешку. Или я неправа?

— У нас говорят — дорога ложка к обеду, — даже не подумала смущаться тетя Паша. — Ты осталась жива — этого мало? Это крошка? Нет. И разве после я к тебе приходила и предъявляла счет? Тоже нет. Мы с той ночи не виделись ни разу. Тебя не тревожил никто из моих коллег, хотя повод, пусть даже маленький, на то был. И сейчас вместо того, чтобы просто уничтожить тебя, я веду этот разговор. Я пытаюсь понять, зачем ты убила тех людей. Или, если точнее, кто тебя надоумил это сделать. Ведь все так? Был же некто, заставивший тебя встать на путь крови?

— Был кто, не был… — Сипение, раздавшееся из-под платка, скорее всего, являлось смехом. Но таким, что у Олега мурашки по спине пробежали, а рука легла на рукоять ножа. — Какая разница? Ты хочешь правду? Да, это я убивала старых людей. Молодые вкуснее, в них больше жизни, но мне их себе уже не подчинить. Силы нет. Ушла она. А старые — легкая добыча. Сами дверь откроют, сами в дом пустят и покорно ждут, пока я их убью.

— Но почему сейчас? — выслушав ее, настойчиво произнесла уборщица. — Не год назад, не два, не через месяц? Почему именно теперь? Я же знаю, Фируза, что это не просто так случилось. Назови мне имя того, кто тебя на этот путь наставил, — и я дам тебе уйти. В городе остаться не позволю, в стране тоже, но ты сможешь вернуться домой. Так лучше, чем стать горсткой пепла.

— Кому я там нужна? — снова издала свой жуткий смех пайрика. — Это та же смерть, только она длиннее и позорнее.

— Ну, поди знай? — возразила Павла Никитична. — Я тоже пару раз после долгого отсутствия возвращалась домой. Думала, никому не нужна, а оказывалось, что нет — ждут меня, рады мне. Не попробуешь — не узнаешь.

— Может, и так, — выдержав длинную паузу, проскрипела старуха. — Только можно ведь все и по-другому решить.

В следующий миг Олег поразился сразу двум вещам одновременно. Первое — тому, насколько быстра и ловка оказалась вроде бы неуклюжая и медлительная бабка в черном. Он даже не сумел уловить тот момент, когда ее рука, пальцы на которой превратились в чуть закругленные на концах тонкие лезвия, рассекла воздух в том месте, где секундой раньше находилась тетя Паша.

Именно что находилась, и это стало вторым моментом, который изумил Ровнина до глубины души. Нет, он слышал немало рассказов о том, что когда-то Веретенникова считалась отличным рукопашником, выбивала в тире девяносто шесть из ста и умела водить любой транспорт, от телеги до танка. Но это когда было-то?

Ан нет, оказывается, не уходят ветераны на покой окончательно. Павла Никитична с легкостью уклонилась от пальцев-клинков, после, чуть ли не по балетному, сделала несколько шагов и с ехидцей произнесла:

— Ну и дура ты, Фируза. Я же тебе шанс давала. Хороший шанс.

— Не надо мне от тебя ничего! — Голос пайрики больше не был ко всему безразличным. Нет, в нем появились и злоба, и решимость, и, как показалось Олегу, еще отчаяние. — От него тоже не надо. Все сама решила, все сама сделала!

— «Него» — кого? — пропустив над собой разрезавшие воздух когти и изогнувшись при этом как гимнастка, спросила тетя Паша. — А?

— Кого надо! — прорычала ее соперница, двигаясь меленькими шажками и ловя каждое движение уборщицы, которая делала то же самое. — Но знаешь, я тебе назову его имя. Назову. Когда жизни твоей на каплю останется, шепну на ухо. А потом и парня этого съем. Не сейчас, так позже.

— За что же? — удивилась Павла Никитична, извлекая из правого рукава пиджака средней длины нетолстую веревку, в плетении которой сверкнули серебристые жилки. — Он у нас хороший мальчик, вежливый, спокойный. И, заметь, в наш с тобой поединок не лезет, потому что знает законы Черной пустыни. Враги сражаются один на один, иначе — позор.

— Все видел, все знает, — ответила ей пайрика. — Его убью и из города уйду.

На самом деле про Черную пустыню Олег слыхом не слыхивал, а потому и о законах ее понятия не имел, просто Веретенникова заранее его предупредила о том, что он, если начнется драка, должен просто стоять и не вмешиваться в происходящее.

Впрочем, вариантов на то, чтобы влезть в этот поединок, у него никаких и не было. Жидковат пока Ровнин для такого. И да, теперь он отчетливо понимал, что у стариков в квартирах уцелеть шансов не оставалось никаких. Как, собственно, и у него самого. Схлестнись он с этой бабкой в черном на полном серьезе, порезала бы та его на ленточки для бескозырок, вот и все.

Более всего происходящее на засранной за годы территории небольшого парка напоминало ему сцены из китайских фильмов кунг-фу, те, что он младшеклассником с упоением смотрел по видаку, вроде «Храма Шао-Линь» или «Восемнадцати бронзовых