Я усмехнулся своим мыслям. Люди везде одинаковы. Им нужно подтверждение своего статуса, признание толпы, место в иерархии. В моем мире это зарабатывалось и покупалось. Здесь — передавалось по наследству вместе с титулом и землями.

Но суть одна.

Я прошел вглубь, оглядываясь в поисках знакомого лица. И сразу увидел Игнатия. Старик стоял у колонны, одетый в строгий черный костюм, и при моем появлении его лицо расплылось в радостной улыбке.

— Алексей! — он подошел ко мне, пожал руку. — Я так рад вас видеть!

— Здравствуйте, Игнатий, — ответил я, чувствуя, как его радость передается мне.

— Вы не представляете, что случилось! — заговорил он быстро, понизив голос. — Катя… моя дочь. Ей стало лучше! Врачи говорят, кризис миновал, она идет на поправку. — Глаза его заблестели. — Этот камень, «Знак Вечности»… я отдал его одному лекарю, он провел ритуал. И помогло! Спасибо вам, Алексей. Спасибо!

— Я рад, — искренне сказал я. — Очень рад.

Игнатий вытер глаза платком, взял себя в руки.

— Ладно, не буду раскисать. — Он оглянулся по сторонам. — Теперь по вашему делу. Сергей Дмитриевич здесь. Приехал полчаса назад. Сейчас беседует с кем-то из Императорского Совета. Вид у него хороший, расслабленный. Я думаю, момент удачный.

— Когда можно будет подойти?

— Как только он останется один или хотя бы в небольшой компании, — ответил Игнатий. — Я буду рядом, подам знак. Вы пока прогуляйтесь, осмотритесь. Тут есть на что посмотреть.

Он кивнул и скрылся в толпе.

Я пошел прогуливаться по залу, делая вид, что разглядываю картины на стенах. Краем глаза следил за толпой, стараясь не потерять Игнатия из виду.

Через некоторое время увидел его условный жест — чуть заметный кивок в сторону дальней двери.

Сердце екнуло.

Я двинулся туда, стараясь держаться непринужденно, но внутри все сжалось. В голове лихорадочно прокручивались факты, которые я зубрил последние дни. Лина сделала для меня подборку по Собакевичу — биография, привычки, слабости. Главной его страстью было холодное оружие. Старинное, редкое, с историей. Этой информацией я собирался воспользоваться.

Он стоял у высокого окна в малой гостиной, отдельно от основной толпы. Высокий, сухощавый, с идеальной осанкой, выдававшей породу. Седые волосы аккуратно зачесаны назад, бакенбарды, одетый в безупречный фрак с орденом на груди. В нем чувствовалась та особая аристократическая стать, которая бывает только у людей, чьи предки веками вращались в высшем свете.

Я подошел, сделал легкий поклон.

— Сергей Дмитриевич, вот, хотел вам представить очень хорошего и интересного человека.

— Хороший человек? — Собакевич приподнял бровь, без надменности, но с той холодной вежливостью, которая свойственна людям его круга. — Хорошие люди ценились всегда. Только редки.

— Позвольте представиться — Алексей Николаев, — я поклонился.

— Вы, кажется, из Архива?

— Совершенно верно, — кивнул я. — Откуда вы знаете?

— Игнатий рассказал. Удалось с ним обменяться парой слов. Архивариус значит?

— Да. Но сегодня я здесь не по делам службы, а скорее из любопытства. Прекрасный вечер, не правда ли?

— Вечер чудесный, — согласился Собакевич, но в его глазах читалось: «Зачем ты ко мне подошел, мальчик?».

Я перевел взгляд на его пояс. Там, на тонкой портупее, висела шпага. Не парадная, не бутафорская — настоящая, с красивой гардой и клинком, который тускло поблескивал в свете люстр.

— Простите мою дерзость, Сергей Дмитриевич, — сказал я с легкой улыбкой, — но не могу не спросить. Это ведь работа венецианских мастеров? Примерно конец семнадцатого века?

Собакевич замер. Его брови чуть приподнялись.

— Вы разбираетесь в оружии?

— Немного, — скромно ответил я, хотя внутри ликовал. Лина не подвела. Вчера вечером я до трех ночи штудировал ее подборку по европейским оружейникам. — Гарда очень характерная, с завитками. Такие делали в Венеции для знатных семей. И клинок, если не ошибаюсь, дамасская сталь?

Собакевич оживился. Его лицо, до этого непроницаемое, потеплело.

— Вы удивительно точны, молодой человек, — сказал он, и в голосе появились живые нотки. — Это действительно венецианская работа, тысяча шестьсот девяносто третий год. Я приобрел ее на аукционе в прошлом году. Редчайший экземпляр, знаете ли. Таких в мире всего несколько.

— Потрясающе, — искренне сказал я. — А гарда… На ней ведь должен быть вензель мастера? Насколько я знаю, венецианцы всегда ставили личное клеймо.

— Есть, есть, — Собакевич даже слегка приподнял шпагу, чтобы я мог рассмотреть. — Вот здесь, видите? Три перекрещенных меча. Это клеймо семьи Альбицци. Они славились своими клинками по всей Европе.

Я посмотрел и восхитился не столько шпагой, сколько тем, как изменился Собакевич. Ледяной чиновник исчез, появился живой, увлеченный человек.

— А вам не предлагали продать ее в музей? — спросил я. — Такие экспонаты — гордость любой коллекции.

— Предлагали, и не раз, — кивнул Собакевич. — Но я не могу расстаться с ней. Знаете, когда держишь в руках вещь с такой историей, чувствуешь связь с прошлым. С теми, кто жил до нас. Да эта шпага меня спасала не раз, между прочим!

— Понимаю, — кивнул я. — У нас в Архиве тоже есть такие вещи. Манускрипты, которым по пятьсот лет. Иногда кажется, что они хранят не только тексты, но и память о людях, которые их создавали.

Собакевич посмотрел на меня с новым интересом.

— А вы философ, Алексей, — сказал он. — Это редкость для вашего возраста. И для вашей должности, простите за прямоту.

— Должность — не приговор, — улыбнулся я. — Можно работать в Архиве и любить прекрасное.

Он рассмеялся. Коротко, но искренне.

— Пожалуй, вы правы. — Он сделал глоток шампанского. — Игнатий Петрович редко ошибается в людях. Представив про вас, он сказал, что вы человек интересный. И вновь оказался прав. Расскажите немного о себе.

— Да особо и рассказать нечего. В Архиве работаю…

— А как там сейчас? Слышал, неспокойно.

Я внутренне напрягся, но виду не подал. Он сам завел эту тему — грех не воспользоваться.

— Непросто, Сергей Дмитриевич, — ответил я с легким вздохом. — Сами знаете, после того прорыва… До сих пор последствия разгребаем. А ведь это не первый случай. В последнее время слишком много происшествий.

— Да, мне докладывали, — кивнул Собакевич. — И плесень эта магическая, и расслоения. Странно, раньше Архив считался образцовым хранилищем.

—