разве это мужик? — патетически вопросила в пространство Какуба. — Ох, не мужик… Да что ж ты кофе не пьешь? — опомнилась вдруг она. — Ты пей, пей! Угощайся!

Бесчувственной рукой Ирена взяла чашку. Пленка на остывшем кофе отдавала прогорклым жиром.

Глава 20

Когда Ирена воображала, как будет собирать информацию, опрашивать свидетелей — это представлялось… почти игрой. Азартное, увлекательное дело, в котором ты — вся такая умная, изворотливая и проницательная. Втираешься в доверие, слушаешь, запоминаешь. Ловишь собеседников на оговорках, прозревая преступные умыслы. Анализируешь. Сопоставляешь. В воображении все было чудесно. А на деле… Как будто мордой в грязь макнули.

Именно об этом Желязный и говорил. Когда рассказывал о том, какова на самом деле работа частного детектива. Именно об этом.

Лошаденка неспешно цокала по мостовой. Извозчик, ссутулившись, дымил самокруткой, мурлыкая под нос тоскливую мелодию. Ирена откинулась на сиденье, запрокинула голову к лиловому вечернему небу. Облака, всклянь налитые недобрым алым светом, висели так низко, что кажется — протяни руку, и коснешься.

Разговор занял больше времени, чем Ирена могла предположить. Сразу уйти было бы странно, поэтому пришлось обсудить еще парочку вдовцов, одного бобыля, который, конечно, дурного нрава, но весьма состоятелен, и некоего пана Шмыгу. Шмыга служил целителем в гусарском полку и был не женат. Правда, имел многолетнюю связь с кухаркой этого же полка и даже прижил с ней ребенка. Но не женился! По мнению пани Какубы, именно этот момент был решающим. Мало ли кто с кем живет. Главное, что в церковной книге записано!

Ирена терпеливо кивала, улыбалась и аккуратно цепляла ложечкой вишни из варенья. И думала. Все, что рассказала пани Какубы, было тревожно. Но… это же сплетни. Те самые сплетни, которые утверждали, что Богусь бросил Ирену, потому что застукал ее с другим мужчиной. Если врали о ней — почему не врать о Сокольском?

Хотя жена у него все-таки была. Удивительная жена, фантомная, как боли в ампутированной конечности. Версия Какубы объясняла этот парадокс.

Нужно было отделить правду от вымысла. Вычленить из вороха пустой болтовни факты, которые нельзя переврать. Под неумолчимое щебетание пани Какубы сделать это было затруднительно. А сейчас… Ирена прикрыла глаза. В темноте под веками плыли алые полосы облаков.

Итак. Сокольский определенно женился. Какуба упоминала свадебную церемонию в костеле, а значит, брак действительно зарегистрирован. И женился он на актрисе. В этом сплетни тоже не врали. Вот насчет места работы могли и приукрасить. Может, она в варьете пару раз сплясала, а потом в драматический театр ушла, в трагедиях Михтельсона обманутых субреток играть. Не так уж и важно, в общем-то.

Значит, женился. На актрисе. В браке родилась дочь. Насчет сомнительного отцовства наверняка чушь, а что девочка смугленькая — так она же в маму, наверное.

Любовник… любовник возможен. Для темпераментной, амбициозной женщины Сокольский был слишком… скучным. Пресным, как манка на воде. А жена у Сокольского была амбициозной. Раз уж вернулась в театр после рождения дочери. А потом в синематограф ушла. В любовных драмах снимается. На такой шаг не каждая незамужняя актриса решится. Что уж о замужней говорить. К тому же с ребенком. С девочкой. Ей ведь аукнется сомнительная репутация матери. Но Ванда Дубчик, выбирая между семьей и сценой, выбрала сцену.

И… что? Что было дальше? Она действительно ушла к состоятельному любовнику? Отказавшись от дочери? Или Сокольский сам отказался от жены? Вышвырнул ее из дома, оставив себе ребенка?

Ирена представила себе Сокольского — высокого, нескладного, с растерянной улыбкой на лице. Мог он так поступить? Или не мог?

А был ведь и другой Сокольский. Цепкий, расчетливый, сосредоточенный. Тот Сокольский, которого она видела в конторе пана Клатки. Он — мог? Или не мог?

К тому же… Ни измена жены, ни ревность мужа не объясняли одного очевидного факта. Сокольский был беден. Сейчас — беден. Хотя мебель у него в доме весьма недешевая. А потертый жилет — от Дюлонга, с фирменной строчкой и перламутровыми пуговицами. Такой стоит дороже иного костюма.

Может, проблема не в жене? Может, проблема в Сокольском? Он сделал что-то, что оттолкнуло Ванду. Вынудило ее уйти. А заодно лишился хорошей работы. Той работы, которая позволяла покупать у Дюлонга жилеты.

Ирена распахнула глаза. Небо уже погасло, только самая кромка заката мерцала лиловым перламутром. Сквозь бледную синеву неба пробивались первые звезды.

Черт. Неужели она связалась не с тем человеком? Опять? Бог подарил ей чудо, дал шанс изменить жизнь — а она снова прыгнула на те же грабли⁈

Черт. Черт-черт-черт. Он ведь может быть игроком. Сокольский. Игроком, пьяницей, бабником — спускающим на девок все до гроша. Да, он выглядит милым скромником. Но мало ли кто как выглядит! Богусь тоже был очарователен. А проблем создал больше, чем дохлый скунс под полом.

Что если у Ванды Дубчик были веские причины сбежать? Что если Сокольский опасен?

Твою мать. Они же подписали договор. Да, в договоре для Сокольского прописаны сугубо формальные права. Но он же бухгалтер! А бухгалтер — это почти юрист!

Чтоб тебе пусто было!

Ирена застыла, стиснув в руках сумочку так, словно хотела ее придушить.

— Проше пана… Проше пана! — решилась она наконец.

— Чего? — извозчик обернулся, обдав ее горьким запахом дешевого табака. — Сойти желаете, что ли?

— Нет. Нет… Разворачивайтесь. Мне нужно обратно, на Рокотовую.

Почтовое отделение еще не закрылось. Телеграфистка вертелась перед зеркалом, пристраивая на высоком шиньоне шляпку, сухонький старичок-почтмейстер неспешно расставлял на полках картонные папки. Ирена взглянула на часы, закрепленные высоко на стене точно напротив дверей — чтобы каждый входящий их видел. Оставалось двадцать минут. Более чем достаточно.

— Проше панства, — мило улыбнулась она. — Я хочу отправить перевод. С уведомлением.

— Сейчас? — снежно-белые усы почтмейстера огорченно поникли. — Может быть, дело терпит до завтра?

— Именно сейчас. Мне нужно вернуть долг, сроки оговорены в договоре. Поэтому… — Ирена развела руками. — Но вряд ли это займет больше пятнадцати минут.

На самом деле и десяти бы хватило, но почтмейстера это нисколько не утешило. С унылой похоронной медлительностью он достал с полки папку, развязал ее, вытащил желтоватый бланк.

— Вот, пожалуйста. Заполняйте. Тут указываете сумму цифрами, тут — прописью. То есть словами, — уточнил он, смерив Ирену скептическим взглядом.

— Да-да, спасибо.

Ирена торопливо заполнила строку «Адресат», вписав туда «Ванда Сокольская» — вряд ли Дубчик сохранила девичью фамилию, даже если ее указывали на афишах. Проставила сумму в три злотых, вписала то же самое прописью. То есть словами. И остановилась, с задумчивым видом постукивая