зиждется на эксплуатации населения, в особенности туземного, на различных рискованных аферах, а всего более на умении пользоваться обстоятельствами и по пословице «ловить рыбу в мутной воде».

Хабаровские купцы получают свои товары частью из Николаевска, куда они привозятся на иностранных кораблях, частью выписываются из Читы или из Иркутска, редко прямо из Москвы. Все товары — самого низкого качества: и из России, и из-за границы стараются сбыть сюда самую дрянь. Притом же цены непомерные. Уже в Иркутске и Николаевске цены на все по крайней мере двойные; затем хабаровские торговцы берут в полтора или два раза против того, почем они сами покупали; наконец, их приказчики или мелкие купцы, торгующие по станицам Уссури, берут опять в полтора или два раза дороже против хабаровских цен.

Начнем теперь про самое путешествие.

Проведя несколько дней в Хабаровке, я направился вверх по Уссури не на пароходе, а на лодке. При таком способе движения можно было подробнее ознакомиться с краем, по которому приходилось ехать. Лодка у меня была своя собственная, а гребцов я брал в каждой станице посменно. Гоньба почты и провоз проезжающих составляют повинность казаков, которые поочередно выставляют в каждой станице зимой лошадей, а летом — гребцов и лодки.

Зимой дорога по льду Уссури довольно хороша, но летом других сообщений, кроме водных, не существует.

Правда, между станицами есть тропинки, но по ним можно пробраться только пешком или верхом, и то не всегда благополучно, особенно во время наводнений.

Мое плавание по Уссури от ее устья до последней станицы Буссе (510 километров) продолжалось двадцать три дня, и все это время сильные дожди, шедшие иногда суток по двое без перерыва, служили помехой для всякого рода экскурсий.

Собранные растения зачастую гибли от сырости, чучела птиц не просыхали как следует и портились, а большая вода в Уссури, которая во второй половине июня прибыла метра на четыре против обыкновенного уровня и затопила все луга, не позволяла иногда в течение целого дня выходить из лодки.

Поднимаешься вверх по реке, изменяется и характер ее берегов; по их различию можно приблизительно определить границы нижнего, среднего и верхнего течения Уссури.

Нижнее течение (от устья до впадения реки Норы) характерно преобладанием необозримых равнин.

Там, где равнина делается возвышеннее, растительность становится более разнообразной, а множество кустов таволги и шиповника образуют густые заросли. Правая сторона нижнего течения Уссури далеко не представляет однообразия равнины левого берега; здесь, километров за 50 от ее устья, вдруг вздымается на 1000–1200 метров хребет Хехцыр, который тянется затем на некоторое расстояние вдоль Амура. Хребет сплошь покрыт лесами из лиственных пород, с которыми перемешаны хвойные. Вообще Хехцырский хребет представляет такое богатство лесной растительности, какое редко можно встретить в других, даже более южных частях Уссурийского края.

Южный крутой склон хребта резко обрамляет собою равнину, которая раскинулась также и на правом берегу Уссури.

Сама Уссури в нижнем течении разбивается на множество рукавов, или проток, которые образуют большие и малые острова. У островов, невысоко поднятых над водой, болотистая почва со множеством наносного леса. Они всегда сплошь покрыты тальником.

Среднее течение Уссури (от устья Норы) характеризуется обилием гор, которые следуют по обоим берегам реки и часто подходят к ней то пологими скатами, то крутыми и отвесными утесами.

Выше устья реки Има Уссури имеет не больше 320 метров ширины и чем дальше вверх, тем больше и больше делается скромной рекой, так что при впадении Даубихэ суживается метров до 150.

С уменьшением ширины теряется и глубина реки, особенно выше Сунгачи, где в малую воду во многих местах глубина бывает не более 80–90 сантиметров. Незначительная глубина при быстром течении чрезвычайно затрудняет движение даже самых небольших пароходов; хорошее плавание по Уссури может производиться только от ее устья до впадения реки Сунгачи, которая приносит воды озера Ханка.

На правом берегу верхней Уссури преобладают равнины, поросшие редким лесом, а на левом берегу — болотистые низменности, которые идут непрерывно до самого озера Ханка.

Во время следования в лодке, что происходило крайне медленно против быстрого течения, мы с товарищем обыкновенно шли берегом, собирали растения и стреляли в попадавшихся птиц. То и другое сильно замедляло движение вперед и невообразимо несносно было для гребцов-казаков, которые на подобного рода занятия смотрели как на глупость и ребячество. Одни из них, более флегматичные, постоянно презрительно относились к моим птицам и травам; другие же, думая, что собираемые растения какие-нибудь особенно ценные, но только они не знают в них толку, просили открыть им свой секрет. Станичные писари и старшины, как люди более образованные, зачастую лезли с вопросами, вроде таких: «Какие вы это, ваше благородие, климаты составляете?»

Про ботаника Максимовича, который был на Уссури в 1860 году, казаки помнят до сих пор и часто у меня спрашивали: «Кто такой он был, полковник или нет?» В станице Буссе, на верхней Уссури, мне случилось остановиться на той же самой квартире, где жил Максимович, и когда я спросил про него хозяйку, то она ответила: «Жил-то он у нас, да бог его знает, был какой-то травник». — «Что же он здесь делал?» — «Травы собирал и сушил, зверьков и птичек разных набивал, даже ловил мышей, козявок и червяков — одно слово, гнус всякий».

Оставим всю эту пошлость и перейдем к прерванному рассказу.

Чуть свет обыкновенно вставал я и, наскоро напившись чаю, пускался в путь. В хорошие дни утро бывало тихое, безоблачное. Уссури гладко как зеркало, и только кое-где всплеснувшаяся рыба взволнует на минуту поверхность воды. Природа давно уже проснулась, и беспокойные крачки снуют везде по реке, часто бросаясь на воду, чтобы схватить замеченную рыбу. Серые цапли важно расхаживают по берегу; мелкие кулички проворно бегают по песчаным откосам, а многочисленные стада уток перелетают с одной стороны реки на другую. Голубые сороки и шрикуны, каждые своим стадом, не умолкая кричат по островам, где начинает теперь поспевать любимая их ягода — черемуха. Из ближайшего леса доносится голос китайской иволги, которая больше, красивее да и свистит погромче нашей, европейской.

То там, то здесь украдкой мелькает какой-нибудь хищник, а высоко в воздухе носится большой стриж; он то поднимается к облакам, так что его почти совсем не видно, то, мелькнув как молния, опускается до поверхности реки, чтобы схватить мотылька. Этот превосходный летун едва ли имеет соперника в быстроте; даже хищный сокол и тот не может поймать его. Я видел во время осеннего пролета стрижей, как целые стада