их проносились возле сидящего на вершине сухого дерева чеглока, но он и не подумал на них броситься, зная, что не догнать ему этого чудного летуна.

Вплываем в узкую протоку, берега которой обросли, как стеной, густыми зелеными ивами, и перед нами является небольшая робкая цапля, или голубой зимородок. Он сидит, как истукан, на сухом, выдающемся над водою суку дерева и выжидает мелких рыбок, свою единственную пищу, но, встревоженный нашим появлением, поспешно улетает прочь.

Поднимается выше солнце, наступает жара, и утренние голоса смолкают; зато оживает мир насекомых, и множество бабочек порхает на песчаных берегах реки. Между ними, бесспорно, самая замечательная по своей красоте — осторожная Papilis Maacki, в ладонь величиной и превосходного голубого цвета с различными оттенками. Но вместе с бабочками появляются тучи мучащих насекомых, которые в тихие дни не прекращают своих нападений в течение целых суток и только сменяют друг друга. Комары, мошки, оводы являются летом в Уссурийском крае в бесчисленном множестве. Кто не видал их собственными глазами и не испытал на себе всей муки от этих насекомых, тому трудно даже составить об этом понятие.

Без всякого преувеличения могу сказать, что если в тихий пасмурный день идти по высокой траве уссурийского луга, то тучи этих насекомых можно уподобить разве только снежным хлопьям сильной метели, которая обдает вас со всех сторон. Ни днем, ни ночью проклятые насекомые не дают покоя ни человеку, ни животным, и слишком мало заботится о своем теле тот, кто вздумает без дымокура присесть на уссурийском лугу.

Дневной жар сменяет прохладный вечер. Надо подумать об остановке, чтобы просушить собранные растения, сделать чучело-другое птиц и набросать заметки обо всем виденном в течение дня. Выбрав где-нибудь сухой песчаный берег, я приказывал лодке причаливать к нему и объявлял, что здесь останемся ночевать.

Живо устраивался бивуак, разводился костер, и мы с товарищем принимались за свои работы, а наши солдаты варили чай и незатейливый ужин.

Говорят, что голод — самый лучший повар, и с этим, конечно, согласится всякий, кому хотя немного удавалось вести странническую жизнь, дышать свободным воздухом лесов и полей…

Между тем заходит солнце, сумерки ложатся довольно быстро, и в наступающей темноте начинают мелькать, как звездочки, сверкающие насекомые, а тысячи ночных бабочек слетаются на свет костра; понемногу замолкают дневные пташки, только однообразно постукивает японский козодой, да с ближайшего болота доносится дребезжащий, похожий на барабанную трель голос водяной курочки, вперемежку с которым раздается звонкий свист камышевки, лучшей из всех здешних певиц.

Наконец мало-помалу смолкают все голоса, и наступает полная тишина; разве изредка всплеснет рыба или вскрикнет ночная птица…

Окончив, иногда уже поздно ночью, свои работы, мы ложились тут же у костра и, несмотря на несносных комаров, скоро засыпали самым крепким сном. Утренний холод обыкновенно заставлял просыпаться на восходе солнца и спешить в дальнейший путь.

Так проводили мы дни своего плавания по Уссури. К несчастью, частые и сильные дожди много мешали успешному ходу путешествия и принуждали в такое время ночевать в станицах, чтобы хотя во время ночи обсушить и себя, и собранные коллекции.

Глава третья

В 12 километрах выше станицы Буссе Уссури принимает слева реку Сунгачи, неширокое устье которой трудно даже и заметить в густых зарослях берегового ивняка. Между тем эта река, составляющая сток озера Ханка, приносит значительную массу вод, а по оригинальному характеру своего течения заслуживает особенного внимания и любопытства. Действительно, едва ли можно найти другую реку, которая так прихотливо изломала бы свое русло и образовала столько частых и крутых извилин, как Сунгачи.

По прямому направлению от ее истока до устья только 95 километров, но по самой реке это протяжение увеличивается почти втрое и составляет около 270 километров. Во многих местах Сунгачи поворачивает не только под прямым, но даже под острым углом к своему прежнему направлению, и часто, проехав 3–4 километра, случается вновь подъезжать метров на 20 к тому же месту, откуда началась извилина. Наши солдаты довольно метко прозвали эти излучины «восьмерками». И в самом деле, если взять сряду две большие извилины, то в общем своем очертании они будут сильно походить на цифру 8.

Такая извилистость при незначительной ширине реки (от 40 до 50 метров на всем течении) крайне затрудняет плавание даже небольших пароходов. Они при крутых поворотах часто выскакивают носом на берег или задевают за него своими колесами.

К счастью, на всем протяжении Сунгачи имеет большую глубину — 5–10, даже в иных местах до 20 метров. Глубина начинается у самого берега, так что река течет в глубокой промоине. Скорость течения при самом истоке из озера Ханка довольно велика, но в средних и нижних частях Сунгачи струится медленно.

Местность, орошаемая рекой Сунгачи, представляет равнину. В нижнем течении реки равнина имеет более возвышенное положение и во многих местах покрыта лиственными лесами. Лесные луга замечательны разнообразием травянистой флоры. Вообще в нижнем течении Сунгачи можно найти места, удобные для поселений. Но по мере того как поднимаешься вверх по реке, окрестные равнины мало-помалу переходят в болотистые низменности. Здесь нет ни одного клочка земли, удобного для заселения. Даже в сухую пору года сунгачинские низменности по большей части совершенно непроходимы, а во время дождей они бывают сплошь покрыты водой.

Совершенное безлюдье характеризует эти непригодные для человека равнины. Населения нет на Сунгачи. Только четыре наших пограничных поста, на которых живет по нескольку казаков, стоят одиноко на расстоянии 20–30 километров один от другого.

Но зато если взор путешественника томится однообразием и местности и флоры сунгачинских равнин, то он бывает с избытком вознагражден появлением великолепного цветка нелюмбии, который местами во множестве растет по береговым озерам и заливам Сунгачи. Это водное растение, близкий родственник гвианской царственной виктории, разве только ей и уступает по своей красоте.

Чýдно впечатление, производимое, в особенности в первый раз, озером, сплошь покрытым этими цветами. Огромные (больше 70 сантиметров в диаметре) круглые кожистые листья, немного приподнятые над водой, совершенно закрывают озеро своей яркой зеленью, а над ними высятся на толстых стеблях целые сотни розовых цветов, из которых иные имеют 25 сантиметров в диаметре своих развернутых лепестков. Такой огромной величины достигает здесь цветок этого растения, родина которого далекие теплые страны: Япония, Южный Китай и Бенгалия. Как странная аномалия, оно заходит на север даже до устья Уссури, хотя попадается там гораздо реже, чем в бассейне озера Ханка.

Быстрая и удобная езда на пароходе после утомительного плавания