Джерри: Я собираюсь опубликовать заявление, в котором будет сказано, что ты усердно работаешь в студии звукозаписи. Вернись на следующей неделе, и я устрою так, чтобы тебя видели в «Нобу» с кем-то ещё более привлекательным, чем Эндрю.

Я усмехаюсь. Вернись на следующей неделе.

Теперь, когда я уехала, какая-то часть меня не хочет возвращаться. Никогда. Постоянные тренировки, прихорашивания, репетиции… всё это меня утомляет. Конечно, это делает мои выступления лучше для фанатов — а я люблю своих фанатов. Но я скучаю по простому пению. Ради удовольствия. В душе. В машине. Когда я убираюсь в доме. Я потеряла простое удовольствие от этих моментов.

Когда-то музыка приносила мне радость, она заставляла меня подпрыгивать на месте. Но теперь я боюсь ее. Я боюсь выходить на сцену. И даже море счастливых лиц и молодых девушек, поющих мне в ответ мои песни, не рассеивают моей меланхолии.

У меня внутри все переворачивается, когда я бросаю телефон на матрас под собой. Осознание того, что моим родителям удалось разрушить мою единственную страсть в жизни, заставляет мой желудок сжаться, а кровь вскипеть.

Я злилась на них несколько недель, но вчерашнее унижение стало последней каплей. От мыслей об этом меня тошнит, поэтому я не думаю об этом. Я сосредотачиваюсь на обустройстве и вместо этого теряюсь в мыслях о татуированных руках и золотистой коже.

Распаковка проходит быстро, я отвлекаюсь, и вскоре мне хочется спуститься к озеру. Я возвращаю Черри в клетку со свежей порцией корма, а затем выхожу из бунгало, не оглядываясь. Я никому не говорю, куда иду, и у меня нет крайнего срока, когда я должна вернуться. Никаких обязательств.

Есть что-то глубоко освобождающее в том, чтобы не нужно было никуда идти и ни на кого производить впечатление. Я могу даже просидеть у воды всю ночь и поспать под звёздами.

Я пока не уверена. Я знаю только, что мир открыт для меня, как никогда раньше.

Я спускаюсь по короткому склону от травы к озеру самым неподобающим для леди образом, на который только способна. Я как Бэмби на льду, все конечности у меня подгибаются, когда я падаю на галечный берег.

На краю озера стоит огромное дерево, крепко удерживаемое толстыми корнями, которые впиваются в землю позади него. Корни с другой стороны уходят прямо вниз, а затем под прямым углом опускаются на добрых три фута в камни и ил, покрывающие берег.

Моя ладонь ложится на один из корней. Он гладкий, выветренный — от коры ничего не осталось. Но в нём есть красота — полосы разных цветов, следы повреждений, которые рассказывают историю.

Тонкие линии. Этот термин всплывает в моей голове и заставляет меня улыбнуться, пока я любуюсь деревом. Я чувствую связь с этим деревом. Волны пытались смыть его, но оно здесь. Всё ещё стоит.

Сделав ещё один шаг, чтобы увидеть дерево спереди, я замираю на месте. Между двумя огромными корнями, сидя на бревне, сидит мальчик с книгой на коленях. Мне всегда нравились дети, меня привлекала их честность и простота, но я недостаточно хорошо их знаю, чтобы понять, сколько ему лет.

Достаточно взрослый, чтобы читать. Достаточно юный, чтобы иметь костлявые коленки и выбитые зубы.

Он смотрит на меня широко раскрытыми испуганными глазами. Голубыми глазами. Я не совершу одну и ту же ошибку дважды. В этом парне чувствуется Уэст.

— Привет. Я Скайлар. Извини, что помешала. Я просто хотела посмотреть на озеро.

Мальчик ничего не говорит, но его взгляд из испуганного становится внимательным. Я не хочу ставить его в неловкое положение, поэтому продолжаю говорить.

— Не думаю, что когда-либо видела такое место, как это. Я уверена, что это не произвело на тебя особого впечатления, поскольку ты живешь здесь — по крайней мере, я так предполагаю. Но это... — Я останавливаюсь и провожу рукой по лбу, поворачиваясь на месте, чтобы все это рассмотреть. — Здесь так спокойно. Я понимаю, почему ты читаешь здесь, внизу.

Я бросаю взгляд на мальчика, и он мягко улыбается мне как раз в тот момент, когда с вершины холма доносится песня «Чья это кровать, под которой стояли твои ботинки» Шанайи Твейн. Настоящая классика.

Мальчик закатывает глаза, и я не могу сдержать смех.

— Это твой папа?

Он качает головой, всё ещё улыбаясь.

— Сестра?

Теперь кивок.

Я улыбаюсь про себя, поворачиваюсь и смотрю на воду, представляя, каково это — расти в доме на огромном участке земли. Где тётя забирает тебя из летнего лагеря, а папа разрешает тебе включать музыку для развлечения.

Только сейчас, лицом к лицу с его ребёнком, я по-настоящему осознаю, что Уэст — Уэст, на которого я весь день пялилась, как голодная шлюха, — это отец. И он сделал их не сам, а значит, я пускала слюнки на женатого мужчину.

Под заголовком «Ненависть к себе» в моей голове я ставлю ещё одну галочку и клянусь покончить с этим дерьмом.

Так будет проще. Я не в том положении, чтобы вожделеть какого-то мужественного мужчину. Не тогда, когда я не собираюсь оставаться здесь надолго. И не тогда, когда я не доверяю ни единому человеку.

Сейчас я была бы чёртовым кошмаром в отношениях.

Да, так намного, намного лучше. Это поможет мне сосредоточиться на карьере. Это поможет мне разобраться в себе, а не искать одобрения везде, где только можно.

Мне, Скайлар Стоун, нужно научиться любить себя.

И прямо сейчас мне не хочется.

Но мне нравится этот вид.

Вода мерцает, и насекомые опускаются на неё, покрывая поверхность крошечными рябинами. Солнце опустилось ниже, и его цвет стал более золотисто-оранжевым, чем ослепительно-лимонный, как раньше.

Мне становится тепло.

— Я на самом деле собираюсь пожить в вашем бунгало какое-то время. Надеюсь, ты не против. Твой отец, кажется, думал, что всё будет в порядке. Так что никакой опасности для незнакомцев здесь нет… О! — восклицаю я, когда большая птица торпедой устремляется к озеру. Она с громким шлепком падает в воду, погружаясь лишь на мгновение, а затем выныривает с