Оливер тихо посмеивается у неё за спиной, прикрывая рот ладонью, как будто он выдаст себя, если кто-то, кто не является членом семьи, услышит его смех.

— Да, это так, папа, — настаивает Эмми. — Просто они выглядят по-другому, потому что ты их сбриваешь.

Этот ребенок.

Теперь настала очередь Скайлар расхохотаться. Я качаю головой, наблюдая, как выражение лица Эмми на одном дыхании меняется с веселого на сердитое.

— Папа, ты говорил мне, что врать нехорошо, так что не будь лжецом. Все знают, что у тебя волосатая грудь и что ты ее бреешь. Однажды я видела, как ты делал это в душе.

— Да, Эммелин. Все знают, потому что ты кричишь об этом во всю глотку, и потому что ты врываешься туда без приглашения, чтобы выслушивать мои замечания чаще, чем следовало бы.

Оливер смеется так сильно, что прикрывает глаза рукой, как будто не может вынести сокрушительной тяжести моего унижения.

Я поворачиваюсь к Скайлар, чтобы объяснить.

— На самом деле я бреюсь только иногда. Не всегда.

У неё на глазах выступают слёзы от смеха, которые она лихорадочно вытирает.

— Всё в порядке, Эмми. — Скайлар пытается перевести дыхание, пытаясь прикрыть меня. И это меньшее, что она может сделать после того, как я спас её от медведя гризли. — Всё в порядке, — повторяет Скайлар, задыхаясь. — Я тоже бреюсь в душе. Большинство взрослых так делают. Это совершенно нормально.

Эмми поворачивается и пристально смотрит на неё, словно не уверена, говорит ли Скайлар правду или это какой-то взрослый заговор, чтобы её одурачить.

— Твоя грудь? Докажи.

Полагаю, сегодня вечером мы все по очереди будем смеяться, и это моя очередь.

Карие глаза Скайлар становятся шире, чем когда на нас нападал медведь. Оливер драматично падает на землю и лежит на спине на траве, закрыв лицо обеими руками.

Если бы Скайлар сейчас не было рядом, я знаю, что он бы сказал: «Просто оставьте меня здесь умирать». Вот и всё. С меня хватит. Мелодраматичность — его нынешняя реакция, потому что он приближается к тому возрасту, когда его всё смущает.

Я решаю спасти Олли от смущения, а Скайлар — от необходимости «доказывать», что у неё есть волосы на груди, и перевожу разговор в другое русло.

— Ну что, Скайлар, теперь, когда ты познакомилась со всей нашей разношёрстной компанией, не хочешь ли ты сегодня вечером съесть бургер?

Губы Скайлар сжимаются, но в глазах по-прежнему пляшет восторг, когда она оглядывает помещение. Эмми бросает на нас то, что большинство людей назвали бы непристойным взглядом, а Оливер всё ещё лежит на спине.

Её губы продолжают двигаться, и я ловлю себя на том, что отвлекаюсь на них.

Не важно, что здесь мои дети.

Не важно, что нам с ней, кажется, немного жарко и холодно.

Что-то в нелепости этого момента заставляет всё остальное вокруг нас исчезнуть, и я могу думать только о том, как близко мои губы были к её губам сегодня на той дороге.

Я также не могу перестать думать о том, что Скайлар Стоун совсем не такая, какой я её себе представлял.

— Нет, — говорит она. — Я бы не хотела мешать вам во время семейного ужина. Я и так отняла у вас достаточно времени за один день.

Эмми переводит взгляд с меня на неё и обратно, не теряя ни секунды.

— Подождите-ка, вы двое знакомы?

— Раньше, — просто отвечаю я, а моя дочь упирает руки в бока. По крайней мере, она пропустила ту часть, где Скайлар видела меня без рубашки.

— Ты сегодня встречался со Скайлар Стоун и даже не сказал мне об этом? — Она бросает на меня убийственный взгляд.

Я знаю, что Эмми фанатка — чёрт, я и сам такой, — но нам не нужно бегать и заставлять бедную женщину чувствовать себя как на ярмарке. Рози сказала мне, что ей нужно пространство, и именно это я и собираюсь ей предоставить.

Вот почему я бросаю свою сестру прямо под автобус.

— Тётя Рози тоже с ней встречалась. Она упоминала об этом, когда забирала тебя? — Клянусь, я слышу, как Эмми скрежещет зубами, переваривая то, что я ей сказал. — Не всё — твоё дело, Эмми-Лу.

— Пап, если бы я тебя не так сильно любила, я бы сейчас очень сильно на тебя злилась.

Судя по тому, как покраснели её уши, я бы сказал, что она на самом деле очень злится на меня.

— Что ж, Эмми, детка, хорошо, что ты так сильно меня любишь. — Я подмигиваю дочери, и это мгновенно разряжает обстановку. Её пухлые щёчки превращаются в идеально круглые яблочки, когда она закатывает глаза.

Быстро злится и быстро отступает. Не могу сказать, что ребёнок не унаследовал мой характер.

— Скайлар, я ещё не представил вас друг другу. Эта миниатюрная бочка с характером и болтливостью — моя дочь Эммелин, но она тебя прирежет, если ты не будешь называть её Эмми…

— Я бы никогда не прирезала Скайлар Стоун, — бормочет она, пока я иду вперёд.

— А тот мальчик, лежащий на траве в позе смущения, — мой сын Оливер. Или Олли. Называй его, как хочешь, — он тебя не зарежет.

— Да, — говорит Эмми, как будто это ее работа — отвечать за всех. — Она знает. Она встретила Оливера у озера. Он представился.

Это заставляет меня задуматься. Я пытаюсь скрыть, как сильно на меня подействовали слова моей дочери, переводя взгляд со Скайлар на Оливера, который теперь растопырил два пальца, чтобы посмотреть на меня сквозь пространство между ними.

Он представился.

По правде говоря, я в шоке.

Скайлар продолжает, как будто в этом нет ничего необычного.

— Да, он читал у озера, а мне нужно было немного тишины и покоя. Там был прекрасный вид, и он позволил мне сесть рядом с ним на бревно. Я смотрела на птиц и небо, а он читал свою книгу… — Она замолкает, внимательно глядя на меня, скорее всего, принимая мой шок за неодобрение. — Надеюсь, это нормально.