по уши в латте с тыквенными специями и яблочный сидр с ириской. Мы покупаем свежесрезанные хризантемы (я) и кочан брокколи (он) для наших кухонь.

Мы делимся «словом дня» каждое утро. Длинными словами. Красивыми словами. Крошечными словами. Словами мерзкими, смешными, грустными и веселыми. Мы делимся ими всеми, и каждое я складываю у себя в памяти, как книги на полке, в идеальном порядке.

Чего мы не делаем, так это не говорим больше о симпатиях, увлечениях и о том, что значили для нас лифт и тот поцелуй.

Тем временем мы с Ленни вкалываем в книжном магазине, Эдит заболела на прошлой неделе и не приходит, так что мы там вдвоем, а Клифф только изредка появляется из-за полок, чтобы сходить в туалет и снова исчезнуть. Идея Ленни провести осеннее мероприятие для магазина — чудо, и с тех пор, как мы буквально умоляли Флетчера что-то организовать, он уверяет нас обеих, что работает над тем, чтобы уговорить пиарщиков помочь.

Погода за последние недели резко переменилась. То, что начиналось как медленное падение листьев, превратилось в вихрь медно-красных и обожженных оранжевых. Холод в воздухе стал глубже, тот самый, который пробирает под кожу и заставляет дрожать. Ну, меня заставляет. Флетчер в своем стиле уже успел назвать меня «хладнокровной», просто потому, что я трясусь, как чихуахуа, каждый раз, когда мы выходим из квартиры. А выходим мы всё чаще. Мы уже не считаем книжные клубы. Два вечера в неделю плавно перешли в четыре-пять, между нашими встречами и Ленни, Стефаном, Ноа и Марго, которые снова хотят, чтобы мы все вместе собирались. С моей стороны никаких жалоб.

В один вторник утром Эдит смогла прийти в Nook and Cranny и сказала мне «убирать свой хвост домой и отдыхать», и я так и сделала. Только вот дома, уютно завернувшись в мое любимое одеяло с ежиком и с теплой кружкой английского чая справа, под шум дождя и мягкое «Девочки Гилмор» на телевизоре, мне приходит сообщение от Флетчера.

Флетчер: Работаешь из дома сегодня?

Я улыбаюсь, фотографирую свою уютную сцену. «Да. «Работаю».

Флетчер: Хочешь «поработать» у меня? Я застрял с одной статьей и работаю лучше с партнером по ответственности.

Я: Это я теперь партнер по ответственности?

Флетчер: Если хочешь.

Я запихиваю одеяло в сумку, беру дождевик и направляюсь к нему.

Оказалось, «застрял» у Флетчера значит «избегает работы». С моего прихода он провел за ноутбуком максимум минут десять, и то, в основном разговаривая. Он решает сложить белье на диване, пока я рисую маленькие ниточки и пуговицы в деталях корешка «Потертых нитей». Он мельком смотрит на мой рисунок и вдруг вскакивает.

— Думаю, это потому что я голоден. Хочешь панкейки?

Я должна была сказать «нет», но мой желудок заурчал раньше, чем я успела, и он ушел со сковородкой и смесью для панкейков. Я узнала, что Флетчер любит свои панкейки подгорелыми, с хрустящими краями, шоколадной крошкой и маслом сверху. Интересно, что бы подумала мама о нем, судя по такому завтраку.

Я также узнаю, что он дома постоянно слушает музыку — старую классику на проигрывателе. Он просит меня менять пластинки, пока он переворачивает блинчики, а я с восторгом листаю винилы, ахая от разнообразия тем, жанров и расцветок.

Сэм Кук, Луи Армстронг, The Ronettes, Фрэнк Синатра, Арета Франклин, Фрэнки Валли — идут по кругу. Он ставит «What a Wonderful World», а я делаю вид, что не заметила.

После завтрака я заставляю его сесть и работать, потому что иначе он захотел бы мыть посуду. А потом, когда посуда вымыта, захотел бы чистить шкафы, и я не хотела, чтобы утро превратилось в растянутую версию «Если дать мышонку печенье».

— Я ненавижу работать из дома. — Он плюхается на диван рядом со мной, наблюдая, как моя рука выводит аккуратную линию на кровати Эви.

— Я обожаю. — Я улыбаюсь. — Это и уютно, и продуктивно.

— Ты не выгораешь?

— Иногда. Я могу слишком долго работать над одной иллюстрацией и потеряться в ней. Как если смотришь на фото себя: сначала вроде нормально, а потом, чем больше смотришь, тем больше оно тебе не нравится.

Он опускает подбородок на подушку за моим плечом. От него пахнет мятой, шоколадом и кофе сразу.

— Ты всегда хотела этим заниматься?

— Ты просто ищешь повод отвлечься?

— Может быть. Но мне интересно.

— Да. Всегда. Я всегда любила иллюстрации в детских книгах. Была одна, в детском отделе библиотеки, третья полка справа, между «Голодным гусеницей» и «Хьюи теряет носки», с потрепанным, ярко-розовым корешком и грязно-желтой звездочкой «выбор персонала». Ее читали только потому, что я ее сто раз брала. Я так старалась ее не порвать, но это была самая желанная книга на свободном чтении, так что она повидала немало потасовок.

— Как она называлась?

— «Полуночное собрание: Лунное желание Пип». Это про маленькую ежиху Пип. История была отличная, легендарная для ежа, конечно, но возвращалась я не из-за сюжета.

— Иллюстрации? — Он улыбается.

— Иллюстрации, — подтверждаю я. — Великолепные. Правда, тебе стоит ее прочесть. Акварель, мягкие линии, а потом — вспышка блесток, как напоминание, кто она. Полно розовых оттенков, лепестковых текстур, кружевных теней и безумно детализированных чайных вечеринок с крошечными макаронами и чайниками в форме грибов. Я всегда думала: если бы я могла шагнуть в книгу, то только в эту.

— Это самая «Флора Андерсон» книга, что я слышал.

— Она была моей опорой в детстве. У нас было несколько копий, в обеих машинах, дома, у бабушки с дедушкой и у Остина, я была одержима.

— Остин читал с тобой?

— Иногда. Но не «Лунное желание Пип». Он был больше по «Нет, Дэвид!» и «Там, где живут чудовища».

— Ага, — протяжно стонет Флетчер. — Один из этих.

— Ну, мы тогда были детьми.

— Это многое говорит о твоем характере, я думаю.

— Возможно. — Я смеюсь. — А что ты читал в детстве?

— Ничего, не приходилось.

— О, и ты еще смеешь говорить. По крайней мере, Остин читал.

— В средней школе я увлекся чтением, между прочим. Просто не когда был маленьким.

— Даже не книжки с картинками?

— Читать я умел, умница. Просто был занят.

— Занят чем? — фыркаю я. — Ловлей червей и ковырянием в носу?

Он невозмутимо:

— Уроки фортепиано и скрипки, потом футбол и гимнастика.

Я сажусь прямо.

— Не может быть.

— Еще как.

— Зачем ты на всё это записался?

— Не я, Флора. Родители.

— О. — Я ковыряю карандаш. — Так что никакого ковыряния в носу и червей. Извини.

— А, не переоценивай. Там и это, наверное, было.

— Почему