в этом моменте, застрявшие не только здесь, но и в этом бесконечном круге: сколько бы я ни отталкивала свою тягу к нему, я всё равно возвращаюсь сюда.

— Так, между этажами, значит?

— Это значит, что нас никто не услышит.

А.

— Если…

— Если мы будем звать на помощь.

Ах да. Потому что мы застряли в лифте, а не потому, что… ну, не потому. Флетчер опускается на колени, его плечи сгибаются над нашими пакетами.

— Прости, а с каких это пор ты стал Джоном Уиком?

— Никто в здравом уме никогда не сравнивал нас.

— Уверена, Киану Ривза постоянно спрашивают, не родственник ли он Флетчера Хардинга из издательства Ashford & Elm.

Он выдыхает короткий смешок и поднимает руку, чтобы поддержать меня, когда мы вместе опускаемся на пол.

Он собирается меня спустить, но вдруг замирает.

— Что это упирается мне в плечо?

Я достаю из заднего кармана телефон и протягиваю ему.

— У тебя был телефон?

— А у тебя нет?

— Если бы был, я бы позвонил кому-то еще до того, как поднял тебя к потолку.

Он говорит это так, будто это очевидно. Я спрыгиваю с его плеч обратно на твердую землю, раздраженно фыркая.

— Кто вообще ходит без телефона?

— Люди, которые не хотят таращиться на непрочитанные сообщения по семь часов в день.

Неправда. Я вот как раз так и делаю, когда жду, что он ответит мне.

— Держи. — Я разблокирую телефон и набираю 911, передавая ему трубку, потому что если позвоню сама, то до слова «лифт» успею расспросить диспетчера о его типе личности и детстве.

Звонок довольно короткий, правда, они взяли трубку только через пять минут ожидания. Мы были двадцать восьмыми в очереди, половина из которых, готова спорить, малыши с мамиными телефонами или бабушки, уверенные, что у них дома кто-то есть, хотя это всего лишь батарея. Уж точно никто не застрявший в лифте.

Флетчер называет адрес, потом наши имена и объясняет, что мы застряли в лифте между этажами и, цитирую, «без возможности выйти». Сказано так, что у меня внутри что-то сжимается. Мы реально застряли. Не застряли, как в игре в прятки, где можно выйти в любую секунду, а по-настоящему.

Он вешает трубку и садится на пол. Мне кажется, что лифт внезапно становится вдвое просторнее.

— Сказали, через тридцать минут.

— Тридцать минут?

Его большие карие глаза смягчаются.

— Ты не клаустрофоб?

— Думаю, нет. Но я никогда не застревала в лифте с человеком, которого я…

— Избегала?

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать. Просто сползаю по стене и шепчу себе:

— Тридцать минут.

Через пару минут тишины Флетчер тянется к пакетам.

— Ну что, время зря не теряем.

Он протягивает мне стакан с куриным супом и пакетик соленых крекеров. Это, возможно, лучшее, что я когда-либо ела. Он открывает свой, и если закрыть глаза, запах будто переносит нас в маленький китайский ресторанчик с печеньями предсказаний. На его было бы написано: «Беги, пока не поздно». На моем — «Уже поздно, ты безнадежно влюблена». И оба были бы правы.

Мы решаем выпить только половину супа, на всякий случай, а остальное оставить. Когда скука начинает одолевать, мы начинаем рыться в моих покупках. Я уже смирилась, что яйца и молоко испортятся, но мы с удовольствием находим приправленные тыквенные семечки и яблочные пирожки.

Неожиданно тридцать минут проходят, а мы все еще здесь. Тишина гнетет. Я могла бы предложить посмотреть фильм или включить музыку, но на телефоне всего десять процентов заряда. Боюсь, он нам еще понадобится, чтобы звонить родным и прощаться.

И тут меня осеняет.

— А давай позвоним Ноа, пусть он приползет сюда, покажет свои мышцы и вырвет дверь?

Флетчер закатывает глаза так сильно, и я опасаюсь, что они выпадут.

— О, тебе бы этого хотелось, да?

— Еще как.

— Знай, я позволю тебе избегать меня, делать вид, что ничего не случилось в ту ночь, красть мои крекеры и что угодно еще. Но я не собираюсь смотреть, как ты пускаешь слюни на Ноа, пока он разрывает дверь лифта.

— Поздно, я уже пишу ему, — говорю я, и в руках у меня оказывается телефон. Я что-то печатаю, старательно изображая уверенность.

Улыбка на его лице тут же исчезает.

— У тебя есть его номер?

— Да. — Нет. Но я могу печатать в заметках и делать вид, что есть.

Он морщит нос, очки сползают чуть выше.

— Надеюсь, ты знаешь, что у него хронический грибок стопы, который не берет ни один антибиотик.

— Надеюсь, ты знаешь, что мне на это наплевать.

— Если мы когда-нибудь выберемся отсюда, я заберу твой суп себе.

— Если мы выберемся, я плюну в твой жалкий суп, пока ты не смотришь, — парирую я.

Неожиданно это заставляет его немного улыбнуться.

— Если мы выберемся, ты увеличишь свой долг передо мной. Я возьму плату за суп и за доставку.

Упоминание этого «долга», который он ведет, заставляет мою кожу вспыхнуть. Я прочищаю горло, меняю позу и снова проверяю время на телефоне. Но всё это не имеет значения. Я не могу скрыться от того, что он со мной делает. Даже один взгляд на его жилистые предплечья и мое желание вспыхивает еще сильнее. Чем больше я пытаюсь его заглушить, тем сильнее оно возвращается.

— Флора, пожалуйста, просто… — Он проводит руками по волосам, лицо искажено мукой. — Послушай, прости, что я тебя поцеловал. Правда, прости. Я думал, может, ты хотела этого, и это ведь было в твоем списке первого свидания, а я… сделал это, не подумав.

— Вот в чем дело, Флетчер. Мне нравится быть человеком в твоей жизни, с которым ты не должен обдумывать каждое слово. Я хочу, чтобы ты говорил все, что думаешь. Мне нравится, что я могу быть для тебя этим человеком. Но я не хочу быть той, кого ты целуешь, не думая.

— А кем ты хочешь быть?

— Я… не знаю. Мне нравится то, что у нас есть. Мне нравятся наши книжные клубы, киноночи, мне нравится ходить на ужины с твоими друзьями…

— Это твои друзья тоже.

— Мне всё это нравится. И я не хочу это разрушить. Я уже шла по этой дороге и поверь, оно того не стоит, чтобы потерять всё хорошее. Ты разве не понимаешь?

Он тяжело вздыхает.

— Насколько честным ты хочешь, чтобы я был?

— Настолько, насколько ты всегда честен со мной.

— Хорошо. Ты сказала, чтобы я забыл о поцелуе. Я пытался. Правда, пытался, Флора. Но каждый раз, когда я оказываюсь с тобой в одной комнате после