— Я боюсь остаться один.

Его слова замораживают меня.

— Дело не только в смерти моих детей. Дело в непостоянстве всего. — Он прищёлкивает языком и отводит взгляд, словно не может смотреть мне в глаза, когда рассказывает свои секреты. — Я одинок. Особенно одиноко мне в те недели, когда Эмми и Олли с Мией. В эти недели я борюсь за… смысл жизни. Я работаю, сплю и живу в своих мыслях. И в своих мыслях я — парень, который уже однажды потерпел неудачу в серьёзных отношениях — скорее всего, в ущерб своим детям. И это кажется тяжёлым бременем, которое нужно нести. Я не хочу снова подвести их.

— А как насчет людей, которые работают в конюшне? Я знаю, что ты тренируешь лошадей, но я видела здесь и других людей.

С его губ срывается сухой смешок, и он, наконец, встречается со мной взглядом.

— Это персонал. Не друзья. А у тех, кто мог бы быть, своя динамика за пределами ранчо. Все вокруг меня создают свою жизнь, а я просто застрял здесь. Один. Когда дети остаются дома с мамой, становится совершенно ясно, что если я не хожу к людям, то и они не приходят ко мне.

Я хмыкаю, обдумывая его слова, и перевариваю его признание. Я помню, как прогнала его в ту ночь с лазаньей, и у меня внутри всё сжимается.

Он пришёл ко мне. Ему было одиноко. А я его прогнала.

Этот момент наполнен интимностью и какой-то печалью. Уэст — веселый, необузданный парень, и он только что поделился своими самыми болезненными внутренними переживаниями с душераздирающей честностью.

Я никогда не чувствовала себя ближе к другому человеку, чем к Уэсту прямо сейчас.

— Ты и я, мы не такие уж разные.

Все, что я слышу в ответ, — это грубое ворчание и опущенный взгляд. Его плечи опускаются, локти упираются в колени, пальцы сплетаются вместе. Затем он опускает голову, и это неправильно, что такой красивый, добрый человек выглядит таким подавленным.

Я хочу поддержать его. Поднять ему настроение. Сделать так, чтобы он почувствовал себя лучше.

Инстинктивно я двигаюсь к нему. Стараясь не опрокинуть лодку, я опускаюсь на голые колени у основания каноэ и осторожно переползаю те несколько футов, которые нас разделяют.

Сначала он никак не реагирует, но когда мои руки опускаются ему на колени, мышцы его бедер напрягаются под моими пальцами.

Его теплый выдох овевает верхнюю часть моей груди, и мурашки по коже становятся заметнее, чем когда-либо.

— Что ты делаешь, Скайлар?

Я придвигаюсь ближе, игнорируя предупреждение в его голосе. Мои колени упираются в своды его ступней, когда я устраиваюсь между его ног и медленно скольжу ладонями вверх по его бёдрам. Лодка покачивается от движения. Мы оба покачиваемся в такт.

Я слегка наклоняю голову, приближая губы к его губам.

— Ищу тебя.

Он не отвечает, но это меня не останавливает. Я хватаюсь за его джинсы и сжимаю его ноги так, как мечтала сделать с тех пор, как впервые увидела его.

Я прижимаюсь губами к его костяшкам, которые всё ещё переплетены передо мной. Целую каждую из четырёх украшающих их татуировок. На этот раз, когда я поднимаю на него взгляд, я вижу, что он пристально следит за каждым моим движением. Они погружаются в мои, как только его руки разжимаются и он обхватывает мою голову.

Когда он обнимает меня, я выдыхаю, даже не осознавая, что задерживала дыхание.

— А когда ты уедешь? — спрашивает он, переводя взгляд с меня на себя, словно может заставить меня ответить так, как ему нужно. Но мы оба знаем, что я уеду. Мы оба знаем, что это место — лишь ступенька. Настоящая жизнь где-то в другом месте. Где-то в другом деле. Я не могу бросить дело всей своей жизни, чтобы давать обещания мужчине, которого едва знаю.

И все же у меня болит грудь. Мое сердце тревожно бьется. Мне кажется, что я знаю Уэста мгновение ока и целую жизнь одновременно.

Люди пишут песни об этом чувстве.

Он зовет меня так же, как я зову его. Отчаянно. Тщательно. Даже не осознавая этого.

Вот почему я смотрю ему в глаза и шепотом рассказываю горькую правду.

— Я буду ужасно скучать по тебе.

Вспышка боли в его темно-синих глазах — это больше, чем я могу вынести. Я целую его, чтобы скрыть это. Целую его, чтобы извиниться, потому что это будет приятно, пока не закончится.

Ровно через неделю я во второй раз целую Уэстона Белмонта, вкладывая в это все, что у меня есть, хотя и знаю, что потом мне будет больно.

На этот раз он целует меня в ответ.

Мои руки на его бёдрах, его большие пальцы на моих скулах — наши жаждущие губы соприкасаются.

Мы целуемся.

И мы целуемся.

И мы целуемся.

Я едва могу дышать, когда он заявляет на меня свои права. Его зубы скользят по моей нижней губе. Его язык переплетается с моим. Тихий плеск воды под нами. Уютная темнота над нами.

Всё, чего я хочу, — это быть ближе.

Я тянусь к нему, запускаю руки ему под рубашку. Тёплая кожа, твёрдые мышцы и лёгкая поросль волос под моими пальцами.

— Ты такой красивый, — шепчу я между страстными поцелуями.

Он усмехается, касаясь моих губ, и по моему телу пробегает дрожь. Этот звук. Он пронзает меня насквозь. Невыносимое ощущение в области бёдер.

Ещё одна дрожь.

— Иди сюда, — рычит он мне в губы, и я проглатываю слова, не желая, чтобы он останавливался.

Я, чёрт возьми, цепляюсь за него.

Но он не отстраняется, как в прошлый раз. Его руки опускаются ниже, и он приподнимает меня, притягивая ближе. Сажает прямо к себе на колени. Мои колени оказываются по обе стороны от его тела, моя киска прижимается к внушительной выпуклости в его джинсах. Его руки гладят мою грудную клетку. Под моей рубашкой. Пальцы