— Мы могли бы быть.

Шум его гребков наполняет мирную атмосферу.

— Ты вообще умеешь ловить рыбу?

Я пожимаю плечами и вытаскиваю руку из воды.

— Нет, но ты мог бы научить меня.

— Ты собираешься много рыбачить, когда вернешься в Лос-Анджелес? Или в Нэшвилле? Где, кстати, находится твой дом?

Дом. Ни одно из этих мест не похоже на дом.

— У меня есть дома в обоих городах.

Он недоверчиво фыркает. Идея владеть недвижимостью в двух городах должна казаться ему абсурдной. Чрезмерной.

И, честно говоря, после всего лишь недели, проведенной в Роуз-Хилле, мне тоже так кажется. Я просто никогда не видела ничего другого.

— Какой из них тебе нравится больше?

Образы двух роскошных домов всплывают у меня в голове. Одна из них полностью отделана современным стеклом и выходит окнами на Тихий океан. Вторая — загородное поместье. В обеих так много спален и ванных комнат, что я решила оставить несколько дверей закрытыми.

Вслед за этим мелькнуло бунгало. Уютный белый фермерский домик Уэста с красной жестяной крышей. На лужайке разбросаны детские игрушки.

Именно этот дом заставляет мое сердце биться чаще.

— Я не особенно привязана ни к тому, ни к другому. Я много времени провожу в разъездах.

— Тебе нравится быть в дороге?

Я поворачиваю голову, чтобы оглядеться по сторонам. В домах на берегу озера горят уличные фонари. Мы не так уж далеко от берега, но здесь так спокойно. Так тихо.

— Нет. Я ненавижу это.

Его руки неподвижны, и он изучает меня, пока мы плывем по темной воде. Его внимание слишком приковано, поэтому я запрокидываю голову и делаю вид, что меня особенно интересует молочное покрывало из звезд над головой.

Я вдыхаю.

Я выдыхаю.

Я пытаюсь избавиться от этого нарастающего чувства страха, которое охватывает меня всякий раз, когда я позволяю себе подумать о возвращении в тур. Выступления. Интервью. Кажется, когда-то мне это нравилось. Я знаю, что любила петь. Когда дело было не только в деньгах, славе и следующем альбоме. Это быстро надоело. И теперь я выгорела.

— Чего ты больше всего боишься? — Я спрашиваю.

— Я?

Мой подбородок опускается только для того, чтобы я могла одарить его насмешливым взглядом.

— Нет, рыбу, которую мы должны ловить.

Это заставляет меня закатить глаза, но я вижу, что он обдумывает мой вопрос.

— Смерть моих детей.

— Это очевидно. Я думаю, что любой родитель боится, что это произойдет. Даже мои дерьмовые.

В ответ на эту реплику я слышу рычание, и он бросает мне вопрос:

— Чего ты боишься?

Я решаю, что если он собирается обойти этот вопрос, то и я тоже.

— Что люди узнают, что мои сиськи ненастоящие.

Он кашляет, ударяя кулаком себя в грудь, чтобы прочистить дыхательные пути. Я не знаю, чем он подавился. Надеюсь, словами «Можно мне их увидеть?»

— И это всё, чего ты боишься?

Я улыбаюсь и свожу лопатки, чтобы выпятить грудь. Лунный свет освещает округлые вершины грудей в футболке с глубоким вырезом.

Я чувствую на себе его взгляд. На них. По коже бегут мурашки, и я говорю себе, что это потому, что на воде холоднее.

— Я заплатила много денег за эти малышки. Достаточно, чтобы никто не догадался. Трудно быть пышногрудой деревенской красоткой, когда ты плоская, как доска. Как ужасно я, должно быть, выгляжу?

— Они тебе нравятся?

Я бросаю на него взгляд.

— Что?

— Твои сиськи. — Он громко сглатывает. — Забудь обо всех остальных. Они делают тебя счастливой? Тебе от этого хорошо?

Я опускаю взгляд на свою грудь, обдумывая его вопрос. На моих губах появляется медленная улыбка.

— Я чертовски их люблю.

Уэст смеётся, сидя на скамейке неподалёку от меня. Мы сидим лицом друг к другу, но его босая нога выставлена вперёд, почти соприкасаясь с моей. Он закатал джинсы, и у него большие ноги.

— Тогда кого волнует, что думают другие, Скайлар? Кого волнует, если кто-нибудь узнает? Ты любишь их. Они делают тебя счастливой. В этом нет ничего постыдного.

— А как же ты?

— Послушай, я не собираюсь лгать. Они тоже делают меня счастливым.

Мои щеки вспыхивают, и я улыбаюсь так широко, что им становится больно. Я обхватываю лицо руками, как будто это поможет мне успокоиться.

Я чувствую себя легкомысленной школьницей, потому что этот суровый деревенский парень — нет, мужик — сказал, что моя грудь делает его счастливым.

Но через несколько секунд до меня доходит, что он относится к вопросу с юмором. Я несколько раз моргаю, глядя на него, и не могу придумать ни одной причины, чтобы не выложить все начистоту этому человеку, который доказал, что заслуживает доверия.

— Думаю, чего я на самом деле боюсь, так это того, что стану ненужной. Понимаешь? — Его беззаботное выражение лица сменяется серьёзным, и я продолжаю. — Что все поймут, что публичный образ, который им навязали, не настоящий. Что они отвернутся от того, что останется. От девушки с непосильным беспокойством и фальшивыми сиськами, которая пытается погладить медведей гризли и не пишет собственную музыку и не играет на музыкальных инструментах. Я начала участвовать в конкурсах красоты ещё в детстве, и сейчас я просто повзрослевшая версия себя прежней. Ни друзей, ни особых навыков, просто… пластик.

К тому времени, как я заканчиваю, у меня перехватывает дыхание. Но я чувствую себя легче. Свободнее.

Пока не смотрю на Уэста. В темноте трудно понять выражение его лица, но в нём есть грусть.

Когда он говорит, его голос звучит хрипло.

— Что ж, я был здесь, чтобы посмотреть, как ты пытаешься погладить медведя. Я видел тебя с синяками на лице. Я видел, как ты нервничаешь. И Скайлар? Мне нравятся все эти версии тебя. Ты есть у меня. Ты всегда будешь важна для меня.

У меня щиплет глаза, когда я киваю и