ее сердитого ржания и топота копыт весь день.

Теперь, когда он упомянул об этом, я поняла. Его голос звучит немного ровно и совсем на него не похож.

Поэтому я нажимаю, надеясь заставить его заговорить о том, что он любит.

— Большинство лошадей здесь не твои?

— Несколько, — говорит он, отворачиваясь к следующему стойлу. — В основном они приходят и уходят. Кто-то нанимает меня. Их лошадь проводит здесь пару месяцев, что помогает ей встать на правильный путь для следующей работы. Иногда я покупаю понравившуюся мне лошадь, сам тренирую её, а потом продаю с выгодой. Иногда я слишком привязываюсь к ним, чтобы вообще продавать. А иногда я получаю — он поднимает руки в кавычках — «проблемную лошадь, которую нужно исправить».

Я хмурю брови.

— Как лошадь становится проблемной?

Он пожимает плечами, убирая руки в сено.

— Обычно кто-то, кто не знает, что делает, вмешивается в их жизнь. Плохо обращается с ними. Проблемные лошади не рождаются такими. Их делают такими.

Я ловлю себя на том, что быстро моргаю, слишком близко принимая к сердцу этот разговор о лошадях. Поэтому я переключаюсь на другую тему и поворачиваюсь, чтобы проверить следующую лошадь.

— Очаровательно. Чем еще ты занимался?

Уэст отвечает не сразу. На самом деле, его молчание заставляет меня повернуться и взглянуть на него. Сухожилие на его челюсти напрягается, и он слегка качает головой.

— Я навестил Табби. Потом её родителей. А потом своих. Никогда не знаешь, когда это может быть в последний раз.

Я сглатываю, не желая думать о том, на каких условиях я живу со своими родителями. Они могут быть ужасными, но иногда я могу убедить себя, что это не так. Должно быть, это механизм выживания.

Даже будучи пьяной, я поняла по его реакции прошлой ночью, что новость о смерти Эрики потрясла его.

— Это было мило с твоей стороны. — Этого недостаточно, но это всё, что я могу сказать.

Его голова трясётся, когда он выходит через заднюю дверь на грунтовую дорожку, ведущую к задним загонам.

— Может быть.

— Не может быть.

— Я никогда не употреблял тяжелые наркотики так, как Эрика, но в молодости я совершал немало глупостей. Постоянно из-за чего-то попадал в неприятности. Сбегал тайком. Ввязывался в драки. Разбил свою машину. Из-за этого мои родители прошли через мясорубку. Вчера вечером меня осенило, что на их месте вполне мог быть я.

Он бросает хлопья через забор.

— Так что, может, это было по-доброму. А может, из чувства вины. В любом случае, это ужасно. Её маленький мальчик… — Он не заканчивает предложение, просто цокает языком и продолжает работать.

Мы молча заканчиваем ночную проверку. У меня такое чувство, что Уэст сегодня весь в своих мыслях, и после той недели, что у меня была, я поняла, что иногда — как бы неудобно это ни было — именно там нам и нужно проводить время.

После закрытия мы возвращаемся домой, не говоря ни слова. Только его ботинки стучат по траве, а мои шлёпанцы шлёпают по пяткам.

Хотя я ночую в доме каждую ночь, я стараюсь не чувствовать себя как дома. Я провожу дни в бунгало, и мы с Уэстом, когда дело доходит до совместного времяпрепровождения внутри дома, ведём себя как корабли, проходящие мимо друг друга в ночи.

Он ясно дал понять, что хочет сохранить это место священным для себя и своих детей. И я уважаю это.

Я не хочу, чтобы он чувствовал себя некомфортно, поэтому, когда он поднимается по ступенькам, я нарушаю молчание.

— Я знаю, что Оливер и Эмми вернутся завтра. Утром я вернусь в бунгало.

Я не поднимаю на него глаз, но все равно чувствую на себе его взгляд.

— Мы рады видеть тебя в доме. Тебе не обязательно это делать.

— Я хочу.

— А как же мышь?

Я улыбаюсь, наконец-то осмеливаясь взглянуть на его красивое лицо.

— Я видела его уже несколько раз. Он начинает мне нравиться. Со мной все будет в порядке. Это похоже на терапию воздействием окружающей среды.

В ответ он мягко и тепло усмехается, и я слышу, как щетина царапает его подбородок, когда он проводит по нему рукой.

— Там, где тебе будет удобнее.

Я киваю и наблюдаю, как он поворачивается и направляется к озеру.

— Спокойной ночи, Скайлар.

— Куда ты идёшь?

Он останавливается, повернувшись ко мне широкой спиной, и смотрит вдаль, словно видит сверкающую воду сквозь деревья. Ткань его бледно-зеленой футболки обтягивает его широкие плечи.

И даже не заставляйте меня говорить о серых джинсах.

— Я собираюсь покататься на каноэ.

Я хмурю брови.

— В темноте?

— Всегда так делаю, когда дети с Мией. Когда глаза привыкают, кажется, что уже не так темно.

Мысль о том, как Уэст в одиночестве плывет на каноэ по темному озеру, трогает меня за живое.

— Можно мне пойти с тобой?

Он поворачивается ко мне, и на его лице отражается удивление.

— Хочешь покататься на каноэ в темноте со мной?

Я не знаю, почему он, кажется, удивлен тем фактом, что мне нравится его компания. Это не так. На самом деле, я нахожусь на том этапе, когда я стремлюсь к этому, а не отговариваю себя от этого.

Я просто киваю и направляюсь к нему.

— Я хочу. Это нормально?

Он с трудом сглотнул.

— Я бы с удовольствием.

* * *

— Знаешь, есть песня об этом, — я провожу кончиками пальцев по воде. Кажется, что они скользят по холодной поверхности. Ночь тихая, и единственная рябь исходит от вёсел, которые разрезают воду с успокаивающей регулярностью.

Ровно и спокойно.

Как и человек, который ими управляет.

— Милое личико, мы не на рыбалке. — Его голос приглушён. Несмотря на то, что вокруг никого нет, мы почти шепчемся.

Я наклоняю голову вперед-назад,