я протягиваю свободную руку, хватая ее за бедро, чтобы удержать ее рядом.

— Я расстегнул его, и будет справедливо, если я положу его туда, где нашел.

Все, что я получаю в ответ, — это кивок. Моя вторая рука присоединяется к первой под ее рубашкой, и я быстро расстегиваю застежку. И все же, к тому времени, как я заканчиваю, я чувствую, что запыхался.

— Спасибо, — шепчет она, оглядываясь на меня через плечо с миллионом вопросов в глазах.

— Конечно. Сюда. — Я указываю подбородком влево вдоль береговой линии, когда мы поднимаем каноэ и идём по грубому песку босиком. К счастью, мы больше плыли, чем гребли, и не слишком далеко ушли от моего участка.

Мы идём не спеша, обходя большие камни и брёвна. Оба погружены в свои мысли, мы не разговариваем. Пару раз она шипит, когда становится трудно передвигаться босиком. Но за этим следует короткое “Я в порядке!” или “Просто продолжай идти”.

Я так и делаю. И когда мы возвращаемся к дереву, на котором любит сидеть Олли, я ненадолго останавливаюсь и смотрю на него, чтобы дать нам перевести дыхание. И все же у меня сжимается грудь.

Как и в любой другой момент до сих пор, Скайлар видит меня насквозь.

— Будет приятно, если он вернётся завтра.

Я резко вдыхаю, застигнутый врасплох тем, как она прочла мои мысли. Я оглядываюсь на неё через плечо. Серебристый лунный свет освещает изгиб её губ, когда они растягиваются в мягкой улыбке.

Упоминание о завтрашнем дне заставляет меня осознать, что нам нужно поговорить. Особенно после того, что только что произошло на лодке. То, что мы сделали. То, что я сказал.

Поэтому я наклоняю голову, показывая, что мы можем поставить каноэ здесь. Оно будет в порядке, если мы прислоним его к берегу на ночь, и у меня будет хороший повод завтра днём взять детей на рыбалку. Провести с ними время на воде.

Бог знает, что после этого сильного, внезапного приступа тоски по ним я, наверное, сделаю всё, что они захотят.

Спрятав лодку, мы заталкиваем ноги обратно в ботинки, которые оставили на берегу, и я веду Скайлар по короткой тропинке к пологому склону лужайки.

Я считаю до десяти, прежде чем решаюсь что-то сказать. Я нечасто испытываю трудности с подбором слов — обычно мне больше хочется заткнуть рот, — но эта женщина выбивает меня из колеи самым непривычным образом.

Затем мы оба одновременно начинаем говорить.

— Итак, насчёт завтра…

— Я думаю, нам следует…

Мы оба прикусываем губы, прежде чем взглянуть друг на друга. На ее лице появляется улыбка, и я опускаю взгляд, уставившись на свои неудобные мокрые джинсы и ее подтянутые ноги, пока мы продолжаем наш марш вверх по холму.

— Ты иди, — говорит она.

Я качаю головой.

— Сначала дамы. — Она ничего не имела в виду, говоря мне идти первым, но это в ее духе. Это доказывает, как они учили ее себя вести. Как будто ее мнение не имеет большого значения. Как будто она должна сдерживать свои мысли и чувства, пока все остальные не выскажутся.

И кто знает? Может быть, мы оба хотим сказать одно и то же.

— Ладно, во-первых, я не собираюсь стирать это из своей памяти.

Я усмехаюсь, наблюдая, как трава у меня под ногами превращается в сухую грязь и сосновые иголки, когда мы приближаемся к дому.

— Спасибо, черт возьми, потому что это врезалось в мою память.

Она издает тихое сладкое мурлыканье, и это напоминает мне о том, как она стонала мне в рот, пока я ласкал ее руками. Моему члену неудобно прижиматься к мокрой джинсовой ткани.

— Во-вторых, нам нужно перевести дух. Я начинаю работать с Фордом на следующей неделе. Я чувствую воодушевление от того, что буду делать что-то самостоятельно, а не страх, и я хочу продолжать в том же духе. Я также знаю, что твои дети вернутся. Ты ясно дал понять, что хочешь защитить их пространство, — она выдыхает, — и, боже, я уважаю тебя за это.

Дом приближается всё ближе и ближе, и у подножия лестницы она поворачивается ко мне лицом.

— Ты отличный отец, Уэст. Может, я ещё не очень хорошо тебя знаю, но я знаю, что ты любишь своих детей так, как я хотела бы, чтобы любили своих детей все. Так что давай… — С её губ срывается невесёлый смешок. — Давай немного подождём. Завтра я снова буду спать в бунгало. Мы можем сделать перерыв на неделю. Я сложный человек, и я не хочу, чтобы это отражалось на твоём семейном времени. К тому же мы хорошо ладим как друзья, да?

Она смотрит на меня с таким ожиданием, в ее глазах светится такая искренность. Она такая взрослая и ответственная.

Эти черты мне нравятся.

Но прямо сейчас я их чертовски ненавижу.

И все, чего я хочу, — это взорвать зрелую и ответственную часть своего мозга и не согласиться с ней. Но с годами я научился сдерживать свои порывы, поэтому киваю и заставляю себя улыбнуться.

— Да, — говорю я, потому что мы хорошо ладим как друзья. Что-то подсказывает мне, что мы могли бы ладить и как-то иначе.

Но я отдаю ей победу.

Пытаюсь не обращать внимания на то, как у меня по спине бегут мурашки, когда она следует за мной в дом.

Пытаюсь не обращать внимания на то, как у меня чешутся пальцы, чтобы прикоснуться к ней, когда мы расходимся по разным сторонам в тихом коридоре.

Я думал, что мы с ней могли бы сказать друг другу то же самое сегодня вечером, но я ошибался. Она решила быть ответственной. И я собирался послать к черту все, что я сказал. Я хочу тебя.

Пока я принимаю душ и забираюсь в постель, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что напугал бы ее, если бы сказал это.

Поэтому я решаю показать ей. У меня впереди целая неделя с самыми большими в мире хулиганами в