— Это от уважаемых авторов песен.

Она закатывает глаза из-под своей густой черной челки.

— Ну, я их не уважаю.

Когда Форд сказал мне, что его дочь была движущей силой работы со мной и что она хотела участвовать в продюсировании альбома, это меня удивило. Но каким-то образом, даже в свои тринадцать лет, у нее есть видение. Идея.

Как человек, которому снова и снова говорили, что ей не нужно иметь собственное мнение, я чертовски уважаю Форда за то, что он включил её в проект. Он мне уже нравился, но теперь, наблюдая за ним, я понимаю его. Этот альбом — особенный проект для меня. Но он особенный и для отца с дочерью, сидящих напротив меня.

Она указывает на листы.

— Это скучные, сентиментальные песни о любви.

Форд пожимает плечами.

— Людям нравятся песни о любви.

Она поворачивается ко мне.

— Ты хочешь петь песни о любви?

Я несколько раз моргаю, вглядываясь в ее маленькое личико.

— Я... я не знаю. Наверное, у меня сейчас период открытий.

Кора вздыхает, глядя на разбросанные страницы.

— Что тебе нужно, так это песни, которые тебя заденут. Песни, которые причиняют боль. Больше никакого автотюна. Твой голос и так достаточно милый. Ты можешь сказать кому-нибудь, чтобы он умер, и он скажет тебе спасибо.

— Кора. — Форд стонет и опускает голову на руки.

Я смеюсь.

— Нет, всё в порядке. Я понимаю, что она говорит. Я бы хотела писать свои собственные песни.

Кора смотрит на меня.

— Кто сказал, что ты не можешь?

Я открываю рот, чтобы сказать «все», но это может прозвучать как жалость к себе, а это не нужно. В конце концов, я сама отвечаю за свою жизнь и свои поступки.

— Просто я не пыталась это делать. Как и с инструментами. Я одноногая лошадь.

Кора бросает последние листы на стол и откидывается на спинку стула, выглядя как настоящий подросток.

— Твой голос — твой инструмент. Тебе не обязательно быть хорошей во всём, но я уверена, что тебе есть что сказать. Тебе стоит это сказать.

Я приподнимаю уголки губ. Она говорит так непринуждённо. Она взволнована — даже нетерпелива, — но не маниакальна. Кора чертовски крута — и, судя по тому, как ухмыляется Форд, он, должно быть, тоже так считает.

— Может, мне стоит.

Их одинаковые глаза пронзают меня.

— Да? — спрашивает Форд. — Это ваш альбом. Вам решать. Я знаю, когда мы разговаривали на прошлой неделе, вам, похоже, он не понравился. Я не собираюсь заставлять тебя делать то, что тебе не по душе.

Это чувство наносит мне тяжелый удар. Ни один продюсер никогда раньше не говорил мне такого.

Я смотрю на них, потягиваясь и расправляя плечи. С каждым днём я всё больше контролирую свою судьбу.

Это мой альбом.

Это моя карьера.

Это мой зов.

Я киваю один раз и складываю руки на груди, глядя на отброшенные песни на столе. Те, что ничего для меня не значат. Написанные для топ-чартов и ничего больше.

В них нет ничего плохого, как таковых. Они олицетворяют меня прежнюю — красивую, отполированную и созданную для массового потребления.

Но женщина, которой я становлюсь? Она не такая.

— Да, — говорю я. — Я попробую.

И, произнеся это вслух, я чувствую себя увереннее, чем когда-либо.

Я сижу на бревне, прислонившись к корням дерева, с блокнотом в руках. Три дня я пытаюсь что-то написать. Что угодно.

Три дня я ничего не писала.

Я не знаю, как долго сижу здесь, но мне кажется, что целую вечность, а страница остаётся чистой. Из-за этого я чувствую себя невероятно глупо, ведь я думала, что могу просто сесть и написать песню.

С тяжёлым вздохом я кладу ручку на разлинованный лист и закрываю глаза. Я прислушиваюсь к птичьим трелям, журчанию воды, лёгкому шелесту листьев. Сегодня скорее пасмурно, чем солнечно. Небо хмурее, чем у синей птицы, а ярко-жёлтое солнце, которое освещало долину последние десять дней, не радует.

Я вдыхаю и выдыхаю.

Я понимаю, что неделя без телефона прошла. Выиграла пари. Но я улыбаюсь, потому что не собираюсь его заменять.

Я чувствую себя лучше, чем когда-либо за всю свою взрослую жизнь.

Пока я мысленно перебираю в уме всё, что происходит сейчас, я слышу тихие шаги. Я уверена, что неделю назад я бы не обратила на это внимания. Но в эти дни всё вокруг кажется немного ярче. Немного чётче.

Я не открываю глаза, но чувствую, как рядом со мной на бревно опускается маленькое тело.

— Это тебе, — неуверенно произносит Оливер, кладя что-то мне на колени.

Я резко открываю глаза и, взглянув вниз, вижу книгу. Похоже, это энциклопедия о птицах.

Я провожу пальцами по глянцевой обложке.

— Из дома?

Я провела слишком много времени, просматривая книжные полки в доме Уэста, как будто это могло помочь мне заглянуть в его душу, глубже понять человека, который выглядит таким непринужденным и беззаботным, но на самом деле одинок.

Я нашла все, от исторических романов до биографий и детективов о скандинавских убийствах. Но ни одной книги о птицах.

— Нет. Купил на свои карманные деньги. Мы только что вернулись из книжного магазина. Это подарок.

Я моргаю, глядя на голубоглазого мальчика. А потом снова опускаю взгляд на книгу у себя на коленях. Люди дарили мне подарки всю мою жизнь. Дорогие подарки. Роскошные подарки. Но это…

— Это мой самый любимый подарок, который я когда-либо получала, — говорю я ему охрипшим голосом.

Он опускает подбородок и смущённо улыбается, глядя на свои колени. В его руке новенький графический роман, а щёки раскраснелись.

Я толкаю его в плечо, не решаясь заговорить.

Он толкает меня в ответ.

Затем мы