Как бы то ни было, превращение «комнаты для гостей» в нечто большее, чем сырое подземелье, отнимает у меня несколько часов дня. Это мешает мне оставаться спокойной, потому что, если я буду слишком спокоен, мой разум начнет блуждать по путям, которых я предпочла бы избежать.

На данном этапе моей жизни занятость — это хорошо. Занятость приносит меньше боли.

Когда солнце садится и время ужина подходит к концу, я делаю шаг назад и, уперев руки в бока, любуюсь работой своих рук в подвале. Бетонные стены по-прежнему создают атмосферу «потертого шика», но я нашла коврик в тон полу, прислонила к стене высокое зеркало и расставила безделушки и фотографии на досках для обрамления. Там есть фотография Майло, есть фотография Клео и даже есть фотография с нашей свадьбы, на которой мы спускаемся по ступенькам церкви и выглядим подозрительно счастливыми.

Теперь в комнате тепло, а разномастная эстетика, на мой взгляд, добавляет очарования.

Я вспоминаю тот день, когда он сказал, что спал и в худших условиях, и у меня сжимается сердце от одной мысли об этом. У меня такое чувство, что он не привык, чтобы кто-то заботился о нём, а он взрослый мужик, так что я знаю, что он в этом не нуждается. Но теперь, когда он открылся мне, его история заставляет меня чувствовать себя обязанной.

Может быть, наш брак не был основан на безумной любви, но я не думаю, что моя забота о нём сейчас что-то изменит.

В животе у меня урчит, возвращая меня к реальности. Без Майло я постоянно забываю поесть, что для шеф-повара просто смешно.

Наверху я делаю себе сэндвич с ветчиной и кладу рядом пару мини-огурцов для цвета. Очень изысканно. Затем я отношу тарелку в гостиную и размышляю, стоит ли мне сегодня смотреть «Риса». Любопытство меня убивает, и я бы солгала, если бы сказала, что его игра не оказывает на меня никакого влияния. Уверенность, развязность, то, как он управляет эмоциями целой арены, полной людей, — это завораживает.

Но я также не хочу смотреть, как он целует другую женщину.

Я включаю программу и с силой откусываю огурец, готовая к тому, что меня развлекут... или обидят. В зависимости от того, что произойдёт сегодня вечером.

Шоу начинается с музыки, под которую выходит Рис. Тяжёлые басы и зловещие звуки разносятся по стадиону, и свет гаснет. Яркий белый стробоскоп освещает толпу пульсирующими вспышками. На верхней ступеньке появляется массивный силуэт Риса, толпа кричит, а у меня в животе порхают бабочки.

Я придвигаюсь ближе к краю дивана и смотрю, как он неторопливо спускается по пандусу. Вокруг него искрит электричество, каждый его шаг почти ленив в своей уверенности. На его загорелой коже блестят рукава с закрученными черными татуировками, а темные волосы влажно блестят, обрамляя лицо.

Он проводит пальцами по протянутым рукам фанатов, которые кричат и тянутся к нему. На трибунах красуется его имя. На их футболках гордо красуется его логотип.

У меня перехватывает дыхание. Я с благоговением смотрю на них, качая головой с мягкой улыбкой на губах. Интересно, понимает ли он, как сильно его любят. Интересно, знает ли он, что это может быть частью его семьи — его корней.

Я не уверена, что он это делает. Я не знаю, обладает ли Рис той уверенностью, которая есть у Дикаря. Кажется, он настолько по-разному относится к двум версиям себя, что не осознаёт, что это всего лишь две части одного сложного, но прекрасного целого.

С привычной лёгкостью он прыгает на ринг, проскальзывает под канатами и с лёгкостью приземляется. Он встаёт в углу, подняв кулак, и ритм его музыки меняется. Зрители тоже поднимают кулаки, повторяя его позу и подпевая так громко, что я почти не слышу оригинал. Все в зале следуют его примеру.

По моим рукам бегут мурашки. Это волшебство.

Наконец кто-то протягивает ему микрофон, и свет становится ярче, а музыка затихает.

— Миннеаполис! — Его голос звучит хрипло из динамиков. — Добро пожаловать в Дикую Сторонууу.

Аплодисменты звучат просто оглушительно, и абсурдность всего происходящего заставляет меня громко смеяться в одиночестве собственной гостиной.

Грёбаный профессиональный рестлер.

Он усмехается в микрофон. Его черно-зеленая маска скрывает лицо, но я вижу его глаза и то, как он прикусывает щеку. Для меня очевидно, что это он. Интересно, почему никто больше этого не замечает. Его губы соблазнительно изгибаются, и от этого по моей спине пробегает дрожь, которая достигает самого сердца. Я скрещиваю ноги и устраиваюсь поудобнее, чтобы посмотреть.

— Я отсутствовал несколько недель и скучал по вам. Но я был занят. — Раздаётся странный звук, похожий на уханье, но Рис продолжает. — Я был занят подготовкой к тому, чтобы вернуть то, с чем играл этот избалованный болван в костюме. То, что я позволил менее значимому человеку — если его вообще можно так назвать — позаимствовать, пока я восстанавливался. Может, он и сбил меня с ног… но не. Достаточно. Сильно.

Он поворачивается к главной камере и указывает на что-то, и я замечаю блеск его обручального кольца.

— Всё верно, Уилл. Ты должен был ударить меня так сильно, чтобы я не смог подняться. Ты должен был довести дело до конца. Это была твоя первая ошибка, потому что теперь я вернулся — в свой дом, к своим людям, — где ты слишком долго жил в комфорте. Если бы ты довёл дело до конца, меня бы здесь не было. Я вернулся за кровью. Потому что всё, что ты считал своим? К тому времени, как наступит Чистый Пандемониум, всё это будет моим.

Толпа снова всколыхнулась, отчасти из-за сообщения, а отчасти из-за двух мужчин, которые выскочили из-за его спины.

Один из них сделал дешевый выпад, в то время как другой обошел его по кругу. Рис согнулся под ударом, с глухим стуком ударившись о мат, а микрофон отлетел в сторону. Но это ненадолго. Он снова вскакивает в проворном прыжке, который мужчина его габаритов не смог бы выполнить так изящно.

Он тут же поворачивается к человеку, который его пнул, и поднимает его в удушающем захвате.