вовсе и не кулеш, – улыбнулся Ворона. – Это полбяная каша с солониной – наша, стрелецкая!

– О-о-о! Вот это дело, сейчас отведаем… Ты, Пётр, с нами повечеряешь?

– Вечерял уже. Да и в бою я не был, а вам силы восстановить надобно.

Повторно приглашать никого не пришлось. Достав ложки, дети боярские, включая повеселевшего и заметно взбодрившегося Шилова, принялись по очереди запускать их в котелок, сноровисто извлекая на свет Божий крупную, хорошо запаренную крупу, перемеженную небольшими кусочками размякшей в вареве, а от того куда более мягкой солонины.

– О-о-о, вкуснота! Сюда бы еще сальца топленого с мясными прожилками, да лучка, на нем жаренного, чтобы золотистый был, прозрачный.

– Ну, ты замашки-то свои дворянские брось, сын боярский. Я же тебе говорю: каша стрелецкая, из того хлебного да соляного довольствия, что нам царь-батюшка выделил! – на сей раз Ворона даже не улыбнулся, а недобро так оскалился. – А если серьезно, сало копченое да сухари мы впрок оставили, на завтра. Кашу, что могли бы утром поснедать, вам отдали, а как сеча начнется, так уже не до горячего будет, когда варить? Так хоть будет чем силы подкрепить.

– Умно…

Бурмистров же остро так посмотрел на стрельца:

– Что думаешь, тезка, уже с утра все начнется?

Ворона пожал плечами:

– Татарва сразу после намаза на нас полетит – ни свет, ни заря. Но в гуляй-городе нам крымчаков опасаться нечего, из пищалей да тюфяков живо степняков отвадим! Но покуда поганые перед табором кружить будут, отвлекая, ляхи да черкасы могут уже и на штурм пойти.

– Приходилось с погаными биться?

– Да было дело… Поснедали, братцы?

Прохор, зачерпнувший последнюю ложку полбы, молча кивнул, быстро пережевывая кашу, а Шилов с чувством повторил:

– Спаси тебя Бог, братец! Особливо в грядущей сече.

– Не переживайте, братцы, сдюжим! Да и завтра, небось, еще свидимся. Так что не прощаюсь.

Стрелец шутовски поклонился товарищам, подхватив пустой котелок, после чего стремительно исчез в ночи. Детей же боярских после еды явственно потянуло в сон. Благо что ставшие где-то неподалеку донские казаки затянули явно старинную и немного тоскливую песню. Полные одновременно и горечи, и любви к родным краям да к казачьей воле слова разнеслись вокруг, баюкая уставших от брани воев… А с другой стороны лагеря в рейтарском стане вдруг послышался струнный перебор, родивший мелодию, дивно и непривычно перекликающуюся с песней казаков.

Некоторые воины развалились без подклада прямо на сухой земле и уже уснули. Другие, подобно товарищам Бурмистрова, разложили на земле конские потники, укрыв их сверху подседельными чепраками да примостив седла под голову. У кого имелись плащи, тот дополнительно накрылся плащом иль сменным кафтаном. Пётр же Бурмистров лег на подстилку прямо в тягиляе, сняв с себя лишь кирасу.

Но вот уснуть сразу он так и не смог, несмотря на то, что парой мгновений ранее мечтал лишь как можно скорее прикрыть глаза и провалиться в спасительное забвение… Но вроде бы и баюкающая казачья песнь разбередила душу, и сон отступил, стоило лишь поднять глаза к усеянному звездами небу. Перед внутренним взором вдруг стали мелькать смазанные лица тех, с кем он сегодня рубился, а в ушах зазвучали бесчисленные «Пали-и-и!». И даже обоняние вроде как вновь уловило запах сгоревшего пороха.

Стоило лишь усталости отступить, как весь ужас прошедшего дня навалился на Бурмистрова – и еще страшнее стало от осознания того, что ничего не кончено, и новый день принесет еще одну, возможно, даже более тяжелую сечу.

Пётр раздраженно повернулся на бок, надеясь отогнать от себя пугающие мысли, разом полезшие в голову. Вон, Проша и Василий уже вовсю храпят! Но тут же послышались шаги, и из темноты показался Алексей, несущий с собой связку бурдюков.

– Не спишь? А я думал, что уже уснул. С собой бы позвал! Ведь никто же не вспомнил, что воды практически не осталось! А когда я спохватился, все уже вроде как прикорнули. Хочешь пить? Холодная, родниковая, аж зубы ломит!

– Не откажусь!

Вода оказалась действительно холодной, чистой, очень вкусной, без всяких запахов затхлости или речной тины. Увы, но питье не успокоило Петра, а лишь взбодрило.

Ночь окутала его, как черное покрывало, а направление мыслей приняло другую сторону – Бурмистров задумался о попавших в полон ратниках. Тех, кто выжил в сече и кто не был сильно изувечен, последних, за исключением богатых дворян, поганые режут сразу. Если верить слухам, конечно. За крепких мужиков в Крыму дадут хорошую цену, и не только на галерах или, там, в корпусе янычар. Ведь сами степняки дома палец о палец не ударят! Однако людоловство приносит им не только деньги, но и возделывающих многочисленные пашни и сады рабов. А коли полоняник еще и какому ремеслу обучен, так его продадут в услужение ремесленникам-туркам. Зато дворян из состоятельных семей, подобных Жукову или Ушакову, можно втридорога продать родным.

Правда, уже сам царь ввел обязательный для всех налог с каждой сохи – налог на выкуп из полона басурманского. Да и посольский приказ свой хлеб ест не напрасно, царевы посланники ведут поиск не только на невольничьих рынках. Нет, посольцы также ходят и по дворам богатых крымчаков со списками тех, кого следует выкупать в первую очередь. Вот только попадет ли простой сын боярский или солдат-рейтар в сей список? И как быть, если число угодивших в полон ратников пойдет на многие сотни?

Ну а о том, чтобы принять магометанство и через измену вере стать ханским выкормышем, Пётр даже на мгновение не задумывался.

– Не спится?

Алексей также не спешит укладываться – распластался на чепраке, укрылся добротным шерстяным плащом, да подобно Петру, лупит глаза на небо, любуясь звездами. Не дождавшись ответа Бурмистрова, Жуков продолжил, спеша выговориться и поделиться с товарищем терзающими его думами:

– Я все детство мечтал, что возьму в руки сабельку, да подобно отцу и деду, и прадеду, буду крушить ворогов царства Московского: татар, турок, ляхов, литовцев, черкасов. Прославлюсь, буду самим царем пожалован в сотенного голову, а там и в тысяцкого. И чтобы все девки рты раскрывали от восхищения при виде славного богатыря, самого Алексея Жукова!

– Хорошие мечты… Особенно про девок, – невольно усмехнулся Пётр.

– Ага, мечты, грезы… – как-то странно протянул товарищ, после чего совсем иным голосом продолжил: – Я как в черкаса сегодня впервые самопал разрядил, так весь и обмер. С пяти шагов же пальнул, видел, что жизнь отнял. И такой на меня ужас напал, такая оторопь – не пошевелиться! Так что когда второй казак на телегу-то запрыгнул и сабелькой на меня