бормочет и отталкивает меня. – Виталь, он пристает ко мне.

– Я те ща!.. – соседнее тело заходится кашлем. – Че за вонизма?

Узнаю в нем алкаша, который постоянно шатается по нашему району и стреляет то сигареты, то на опохмел. Он переворачивается на бок, смачно харкает на пол и лезет к своей со-кроватнице.

– Дочь твоя где? – трясу женщину.

– Манечка, деточка, тут была, спит, – она приподнимается, но тут же падает обратно. – Башка болит. Есть че выпить?

– Ты ох…ел? Лапы убери! – алкаш замахивается на меня, вырубаю его коротким ударом, женщина вскрикивает и разворачивается к телу.

Оглядываю комнату – у противоположной стены стоит сундук, на нем комья тряпок. Бросаюсь к куче – в тряпках лежит младенец. Я не разбираюсь в возрасте, но несколько месяцев ему уже есть. Точнее, ей, если это и есть та самая Маняша.

Хватаю ребенка, выбегаю на улицу. Публика еще увеличилась. Детей разобрали по рукам, сердобольные соседи вынесли пледы. Этим их участие ограничилось. Рваться в дом, в котором начинается пожар, желающих больше нет.

– Сколько у них детей? – трясу женщину, которая выкатывала мне претензии за раздетую ребятню на морозе.

– У Малаховых-то? Трое было. А что там? – она участливо заглядывает и явно ждет от меня подробностей.

– В доме еще живет кто? – обращаюсь к толпе. – Все выбрались? Проверьте!

Среди толпы замечаю бабулю. Стоит смирно, теребит свою котомку и за вещами, без которых "не прожить", больше не рвется.

– Что горит-то? – тетка не собирается от меня отставать. – На кухне?

– Вышли, вышли, – раздается выкрик. – Все здесь. А у них четверо. Мать пьет, с Попугаем шатается.

Что за бред? Какой попугай?

– Попугаева она бросила уже, теперь Виталька у нее в хахалях. И деток у нее трое, – тетка переключается. – Старший пацан в общежитие при техникуме же переехал.

– Так его тут и нету.

Лишние подробности. Но теперь хотя бы понятно, что кроме этих двоих в доме больше никого.

Чьи-то руки забирают у меня кулек с младенцем. Вдалеке раздается вой сирены. Спасатели мчат, но успеют ли? Эти ж задохнутся там…

– Мамочка вышла? – сквозь слезы спрашивает девчонка, которая отправляла меня за сестрой, добавляет еле слышно. – Мы просто хотели погреться… Нам холодно было, дяденька. Мамочка же там осталась…

Ладно… Будет тебе мамочка.

– Мишань! – к толпе подбегает Валерка. Хоть один здравый человек.

– Пожарных встречай! – кидаю ему и бросаюсь к бараку.

Снова захватываю воздух, черпаю шарфом снег, натягиваю его на лицо и ныряю в помещение. Едкий дым разъедает глаза, до комнаты добираюсь почти наощупь. Гребу ногами по полу, распинывая пустые бутылки. На кровати одно тело, шевелится. Живой, еще протянет.

Мать года ползет к двери.

– Деточки мои! Где? – верещит, увидев меня. – Алечка! Толик! Маняша!

– На улице! – подхватываю ее под руки, резко поднимаю. Сверху раздается треск, надо ускоряться.

В коридоре уже вовсю пылает огонь, на кухне грохот, падает балка. Вот черт! Толкаю женщину впереди себя, успеваю выпихнуть ее в подъезд.

Резкий удар по голове. Пытаюсь удержаться, но ноги как будто не слушаются меня. Медленно оседаю, проваливаясь в темноту.

***

Тишина… острая пронзительная тишина. Мрак засасывает меня. Пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается.

И вдруг… Сквозь пустоту прорываются голоса. "Па-па-па-пааа..!"

– Пап! Папка, вставай! – раздается резкий крик прямо над ухом. Зря, выходит, переживал – успел всех вытащить и сам выбежал. Только папкой меня эти дети к чему зовут, не пойму.

Голос детский, писклявый, но не такой, как был у девчонки, которую в окне первой увидел. Его обладательница теребит меня за воротник. Пап, а пап. Может, их там все же четверо было? А где толпа взрослых?

– Пап! – крик переходит в плач. – Теть Люсь, он живой?

Голова налита чугуном. Такое чувство, что по мне проехал асфальтоукладочный станок и вкатал меня в деревянные половицы.

– Сколько раз тебе повторять, что я Людмила Милославовна, а не тетьЛюся! – фыркает недовольно женский голос.

С трудом разлепляю глаза. Надо мной нависает заплаканное девчачье лицо, за ним маячит взрослое женское. Обеих вижу впервые.

Где-то над головой раздается знакомая мелодия, не могу вспомнить слова. Строгий диктор объявляет:

В эфире радио Маяк, в Москве пятнадцать часов, в Петропавловске-Камчатском полночь.

Глава 2

– Живой… – облегченно выдыхает девчонка и падает мне на грудь. Откуда она взялась в квартире? Значит, у этих Малаховых вообще пятеро было детей? И куда делся дым? Неужели я столько в отключке провалялся.

И тетка еще эта, в толпе у дома ее точно не было. На вид ей лет сорок, но могу и ошибаться. Голова повязана белой косынкой. Медсестра, может? А это дочка ее. Хотя нет, "тетя Люся" ведь. И я ей точно не отец.

Женщина скрывается из вида, раздается жуткий скрип, сквозь помехи пытается пробиться диктор с новостями, затем раздается щелчок и наступает тишина.

Взгляд упирается в голую лампочку, белый облупленный потолок, справа от окна два холодильника, слева стол и плита. Каждое свободное место на стенах увешано шкафчиками, один из них с открытыми полками. Рядом валяется опрокинутая табуретка.

По ходу, я на кухне, а не в спальне, откуда пытался эту парочку вытащить. Пытаюсь приподняться, но голова как приросла к полу.

Выцепляю взглядом настенный календарь у входа. Старого формата, отрывной. У нас такой висел у обеденного стола. Право сорвать листочек нужно было заслужить. Я для этого мыл посуду после ужина и раз в неделю полы в своей комнате. Старые листы забирал и бережно хранил в коробке из-под обуви. Как в старшие классы перешел, про свои сокровища больше не вспоминал. Мать, наверное, выбросила при очередной уборке.

К концу года календарь заметно худел. Странно, что этот еще пухлый, сейчас ведь декабрь. А на этом последняя дата – 25 августа. Повесили и забыли, видимо.

– Вставай, Мишаня! – командует женщина в платке. Нависает надо мной, теперь я могу разглядеть ее морщинки. Наверное, ей не сорок, а далеко за пятьдесят. Похожа на бухгалтера, которая раз в квартал оформляет мои налоги. Только та всегда приходила в коричневых строгих костюмах, а эта в розовом