А тут тополь. Откуда он здесь?

Но не это меня поражает больше всего. Лето. На улице определенно было лето: жара, зелень и яркое солнце. Куда могли исчезнуть сугробы, ледяная крепость, сосульки за окном?

– Чего застыл? Пройти мешаешь, паскудник! – тетка, которой с минуту назад срочно нужно было освободить пространство, чтобы она смогла приготовить сложное блюдо из пакетика, теперь рвется к холодильнику. Она задевает меня локтем и слегка наваливается. Перехватываю руку и отвожу в сторону.

– За речью следи, тут ребенок вообще-то.

– Что? – мгновенно вспыхивает она. – Да ты знаешь, кто я вообще такая?

– Знаю. Госпожа Люся Мимо-что-то-там.

– Да как ты?..

Обхожу тело в розовом и направляюсь к… хм…

А куда мне направляться-то?

– На себя посмотри! – доносится визгливое вслед. – Тоже мне, праведник нашелся. Скажи еще, что в комсомол вступать собрался.

Неплохой, кстати, совет. На себя посмотреть.

По аромату, который невозможно спутать ни с чем, понимаю, что именно находится за ближайшей дверью. А рядом, стало быть, должна быть ванная комната. Девчушка отпускает мою ладонь и куда-то смывается, а я открываю дверь. Напротив мутное круглое зеркало. Подхожу ближе и…

– Ебические силы! – ору я, увидев свое отражение.

То есть оно чисто теоретически должно быть моим. Я вообще делаю вывод о том, что отражение мое, на одном лишь основании – перед зеркалом, да и вообще в этом крошечном помещении, кроме меня никого нет. Следовательно, там – я.

Но в то же время – не я.

– Что-то случилось? – круглолицая Зина возникает в проеме. Захлопываю дверь, не до нее сейчас, и продолжаю разглядывать себя.

Где моя залысина? Да я в жизни не мог представить, что буду скучать по этим плешивым островкам на своей голове. А сейчас мне бы очень захотелось вернуть их. Оказывается, я к ним уже привык, прикипел.

А цвет волос? Что это за солома? Пшеничная закваска, а не волосы. Где мои черные кудри? Ну, кудрей у меня, допустим, уже лет двадцать на макушке не водится, но если волосы вернулись, то почему без завитков, которые так нравились всем моим женам и просто женщинам?

Глаза – серые. Не карие, а светлые, почти прозрачные. И бороды нет. Я без растительности на лице чувствую себя практически голым.

Кожа гладкая, как утюгом прошлись. Да меня ж никто с таким апгрейдом не признает.

Опускаю взгляд ниже – из-под ворота рубахи виднеются волосы, не седые, как я привык их видеть, а темно-золотистые. Вот, значит, куда вся курчавость ушла. Мокрая рубашка плотно облегает тело. Оттягиваю кожу на плече – упругая, холодцом не трясется, мешком не мотыляется.

Живот… Где мой живот? Нет, он не был огромным, но сейчас на его месте ровный торс. Я даже вижу свои сандалии, и мне не приходится для этого слегка наклоняться вперед.

Сандалии… В каком музее мне откопали эту древность? Я такие шкребы разве что в молодости таскал у бабушки в деревне.

Стоп. В молодости… Замираю на этой мысли и даже перестаю дышать.

У меня один вопрос, бьющийся на множество деталей.

Как? Такое? Возможно?

КАК???

Включаю кран, он гулко дребезжит, а потом стреляет мощным потоком ледяной воды. Подставляю голову – охладиться, вот что мне сейчас нужно.

Снова смотрю в зеркало – та же физиономия. Новая, не моя привычная. Парень в отражении выглядит ровесником Зинаиды, но никак не мужиком в возрасте.

На двери висит жестяной таз, а вот полотенца ни одного. Вообще ванная комната слишком пустая для такой толпы жителей. Где стиральная машинка? Мыла нормального тоже нет, на раковине валяется только коричневый обмылок.

Я заглядывал одно время к соседке на вечерний огонек, барышня в возрасте, но следит за собой. Так у нее в ванной три полочки, и все уставлены баночками и пузырьками.

– Пап, ты там? – дверь приоткрывается, и в проеме возникает девчушка, что была со мной на кухне.

Как бы тебе объяснить, детка, что я вовсе не твой папа? И что я все еще не понимаю, живой я или нет.

– У тебя все хорошо? – продолжает она свой детский допрос. – Выглядишь странно.

А вот с этим замечанием я полностью согласен.

– Нормально, – надо что-то ответить, и я успокаиваю ее этим пресным ничего не определяющим словом. – Все хорошо. Все будет хорошо.

Сам своим словам не верю.

– Мама тоже постоянно повторяла, что все будет хорошо, – грустно говорит она, смотрит испуганно и в то же время серьезно. – Успокаивала нас, а потом… ушла… – девчушка печально вздыхает. – Ты же нас не бросишь как мама?

– Что? – растерянно переспрашиваю. – В смысле, бросишь как мама? Она разве не в пожаре?.. – запинаюсь на этом слове. Как ей лучше сказать-то, что ее мамы нет.

– В каком пожаре? Она же ушла… – Варя делает шаг ближе, жестом машет, чтобы я наклонился и шепчет на ухо. – Мы знаем, что она нас бросила. Уля подслушала, как теть Люся с Зинкой это обсуждали.

Только сейчас замечаю, что у нее такие же серые глаза, как и у меня, и пшеничные волосы, заплетенные в две тугие косы. А еще кончик носа чуть вздернут. Точно такой же нос, какой я только что видел в зеркале.

Она протягивает мне сухую рубашку и выходит. Машинально переодеваюсь, брюки бы тоже сменить, в джинсах мне привычнее.

Распахиваю дверь и тут же слышу протяжное "Ооооой". Девушка в бигуди потирает лоб.

– Досталось же нам с тобой, Мишенька, сегодня, – она говорит ласково и пытается улыбнуться, но невольные слезы на глазах мешают ей сделать это искренне.

– Прошу прощения, – прикладываю к ее лбу свою мокрую рубашку, она смущенно улыбается, прижимает рубашку к груди и скрывается на кухне.

Так, надо ж как-то разобраться, что здесь произошло, где мое реальное тело и как мне с этим дальше жить.

Пока у меня в союзниках малолетняя девчонка и девушка лет тридцати. Та, что годится мне в дочки, кажется, строит мне глазки, а та, что могла бы быть внучкой, называет отцом. Мда… дела…

– Вот, что я хотела вам сказать, Михаил! – в коридор выплывает розовая Люся. – На тебе лежит гигантская ответственность! Мировая, я бы сказала. А ты смеешь хамить женщине. Гражданке, я бы даже сказала!