– она распаляется, ноздри ее расширяются и становятся похожи на драконьи. – Настоящий советский мужчина так бы никогда не поступил! Подумайте над этим, Михаил! Вам еще детей растить! – она скачет с тыканья на выканье. – Я, конечно, осуждаю Алевтину. Мы все здесь ее осуждаем. Бросить детей и так бессовестно укатить… Но расхлебывать-то ее поступок все равно придется тебе.

Зина активно кивает, на ее лбу медленно набухает шишка. Отвлекаюсь на это зрелище и погружаюсь в свои мысли. Пытаюсь разложить их по полочкам, но они скачут и никак не хотят формулироваться и объединяться во что-то складное.

Детей? То есть их у меня несколько? А можно всех посмотреть, как говорится.

Причем растить их придется мне, потому что Алевтина их бросила. Моя жена, получается. По мнению этих дам, конечно же.

Хлопает входная дверь. Мои собеседницы одновременно испуганно прижимают руки ко ртам и пятятся в разные стороны. Варя берет меня за руку и куда-то тянет.

– Дядь Гена вернулся, скорей в комнату! – шепчет она.

– А ну свалили все быстро! – в коридоре появляется мужик лет сорока. Отросшая щетина, растянутая майка-тельняшка, синие спортивные штаны с вытянутыми коленками.

Меня обдает волной перегара. Мужик делает шаг ко мне, машинально принимаю оборонительную стойку и задвигаю Варю за спину.

Всматривается осоловелыми глазами, потирает кулаки, смачно харкает на пол и тупо ржет. На Виталика, который валялся на кровати с хозяйкой загоревшейся квартиры, он явно не похож.

– Вытри, – твердо говорю ему. – Ты не на улице.

– Зинка! – орет он, продолжая смотреть мне в глаза. – Быстро метнулась за тряпкой и вытерла. Суслик решил голос подать.

Чего? Это я ему что ли суслик?

– Вытер сам! Быстро! – вкладываю в голос весь металл, который могу найти.

– Суслон, ты чего? Голос прорезался? Или жить надоело? – Генка ржет, делает еще один шаг. – Смотри, если я тебя прибью, щенята твои на улицу отправятся подыхать.

Он не успевает договорить. Впечатываю ему кулаком по челюсти. Генкино тело жирно трясется, он охает, заваливается назад и оседает по стене. Вот черт… Я ведь только после тренировки, а рука болит так, будто я и не бил никого никогда.

– Убил… – рядом тенью маячит Люся. – Точно убил.

Прощупываю сонную артерию. Живой. Генка шевелится, но глаз не открывает.

– Отдохнет немного и будет в порядке.

А у меня пока свои дела. Надо наконец разобраться, что здесь произошло, почему мне так перекроили внешность и какого я провалялся аж до лета.

Перешагиваю через тело и направляюсь к выходу.

– Пап, ты куда! – Варя пищит мне вслед.

Надеюсь, туда, где я получу ответы на свои вопросы.

– Ва-а-арь! – доносится из-за двери глухой стон.

– Уля проснулась, – девчушка срывается и бежит по коридору. – Пап, Уля же зовет!

Ладно, разберемся сначала, что там с этой Улей.

Рядом две двери, выкрашенные ярко-голубой краской. Варя распахивает правую. На кровати у входа лежит темноволосая девочка, на вид чуть помладше Вари. Вид у нее болезненный.

– А мамочка не вернулась? – тихо спрашивает она.

– Нет, Уля, – строго отвечает ее сестра. – Ты же знаешь, что у нас теперь только папа, – поднимает на меня взгляд, полный надежды и безграничного доверия.

– Зина! – кричу в коридор. Рядом мгновенно возникает круглолицая девушка. Она уже успела снять бигуди, и теперь ее лоб прикрывают темные кудри.

– Что, Мишань? – мельком касается моего плеча.

– За девчонками присмотри. Я по делам.

Еще секунда в этом доме, и я сойду с ума.

– А как же садик? – раздается вопрос мне вслед. Игнорирую его и спешу на улицу.

Глава 3

Мне срочно нужно найти кого-то из знакомых. Кого угодно, лишь бы это был человек, который смог бы мне объяснить, что за хрень происходит.

Распахиваю дверь подъезда, на выходе сталкиваюсь с женщиной. Она перегораживает проход своими габаритами.

– Мишань, далеко? В садик уже? А не рано? Моего заберешь? – сыплет вопросами. В руках у нее объемный сверток, завернутый в коричневую бумагу. Такую, кажется, крафтовой называют. – Хотя рано же еще. Сколько там? Четыре есть уже?

Мишаня? Это она серьезно? Делаю шаг назад, чтобы пропустить женщину, но она мой жест воспринимает по-своему. Заходит в подъезд и сваливает сверток мне в руки. Тяжеловатый и мягкий. Одеяло там, что ли.

– Уф, еле доперла, – вытирает пот со лба. – В универмаге верблюжьи выкинули. Три часа в очереди отстояла. Сбегай себе возьми. Хотя у вас наверняка шкафы забиты с такой-то женой.

– Позвольте пройти. – Пытаюсь обойти ее, но она внезапно начинает заливисто хохотать, при этом сгибается почти в половину, упирается руками в дверной косяк и тем самым перегораживает проход.

– Ой, не могу. – Очередной взрыв смеха. – Позвольте… аха-а… Ну, Мишаня, ты отчебучил. Позвольте…

Она постепенно успокаивается, достает из кармана платочек, вытирает им лицо и тоном серьезной учительницы спрашивает:

– Так что там с Алевтиной? Не объявлялась?

Опять это имя. Людмила с кухни тоже упоминала некую Алевтину, которую все осуждают. Но сейчас мне точно не до нее.

– Прошу прощения, – возвращаю ей ее ношу. – Спешу.

– Так моего заберешь? – кричит, как будто между нами стена.

Не заберу, конечно же. Меня бы кто забрал, но пока у окружающих ни намека на адекватность.

Огибаю этот назойливый айсберг, выбегаю на улицу и в шоке замираю. Передо мной – тот самый барак, в котором только что был пожар.

А я вышел из здания напротив.

То есть по всей логике получается, что я сейчас находился в своем доме. Вот только подъезд внутри был совершенно иным.

Да и барак выглядит иначе: не потрепанный, не облезлый. Ровные стены, окрашенные в бледно-розовый цвет, у подъезда, на том месте, где стоял привычный старый диван, лавочка и перед ней клумба – яркие астры, аккуратно очерченные по кругу кирпичами. Такие росли у моей бабушки. К первому сентября у меня всегда был пышный букет этих цветов.

В центре двора вместо парковки детская площадка: квадратная деревянная песочница, невысокая металлическая горка и качели. Все выкрашено разноцветными красками и выглядит относительно новым.

Все так и в то же время иначе. Оборачиваюсь – на месте моей девятиэтажки стоит такой