застывало, и только вопрос времени — местного, иллюзорного времени — пока нечто подобное произойдёт и со мной. Действовать надо было сейчас и действовать совместно.

— А во-вторых?

— Во-вторых, лорд Виктор, память твоих спутников… не столь спокойна, как твоя собственная.

— Я рискну.

— А я не в силах тебя остановить. В конце концов, ты смог добраться сюда — что уже считалось невозможным. Всего лишь нужно продолжать в том же духе.

Последние слова Мастер произнёс тихо и сонно, и я не был уверен, что они каким-то образом вновь не стали частью моих собственных мыслей. Он в третий раз оказался под дубом, не выдав мне никаких инструкций, но хотя бы не изображал дрёму, а взялся за флейту. Какое-то время я вежливо подождал и послушал мелодию, но для меня явно не планировали открывать портал или что-то в таком духе. Ладно, разберусь сам — или сделаю лучшую свою попытку разобраться, прежде чем трясти за грудки творца Полуночи и других вечных замков. Не слишком вежливо и совсем не благодарно с моей стороны.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я сел на землю, скрестив ноги по-турецки и погрузился в дальний зов.

Надо сказать, что даже в измерении кошмаров дальний зов работал заметно лучше, чем в пространстве воспоминаний, существующем поверх глубокого прошлого, запертого в рамках повреждённой башни Вечности. Неудивительно — слишком много слоёв реальности и видений, каждый рвёт одеяло на себя, пусть в каком-то смысле мы так и не покинули Полуночи. Так или иначе, путём предельной концентрации, холодного пота и вернувшейся головной боли мне удалось сфокусироваться на огоньке души Кулины, светящемся неподалёку. Без конкретики, потому что такого понятия, как карта местности здесь в принципе не существовало, но спасибо хоть на каком-то результате.

Я потянулся к её душе, родной и тёплой, как недавно следовал за её голосом. В отличие от концентрации вечного зова, это оказалось легче лёгкого.

Зато проблемы, упомянутые Мастером, не заставили себя долго ждать.

Мир вокруг был… странным. Гораздо более странным, чем я мог ожидать, несмотря на все предупреждения. Возможно, именно так на мир смотрели насекомые и ракообразные с большими фасеточными глазами, воспринимающие окружение как затейливую мозаику. Я даже перепроверил, не активировал ли случайно «Метаморф» во время перехода, и не превратил ли себя по заветам Кафки в здоровенного жука. Но нет, руки-ноги казались вполне себе человеческими, а отражение в небольшой лужице уверяло, что глаза тоже были в порядке.

Следовательно, проблема заключалась именно в мире. Мирах?

Просто смотря вперёд, я видел сразу несколько десятков вариантов реальности, раздробленных и расслаивающихся на отдельные картины. Все они изображали лес вокруг Полуночи — причём, в основном, один и тот же участок леса, неподалёку от реки Тишины. Но если место совпадало, то время — нет, лес одновременно расцветал, шелестел летней листвой, опадал и был укутан снегом. На некоторых участках лес казался многовековым, на других — совсем юным, где-то от него и вовсе остались вырубленные или обугленные пеньки. Неизменным было только одно — слаймы.

В основном зелёные, хотя некоторые с оттенками голубого или розового, побольше и поменьше, хорошо знакомые «колобки» оказались разбросаны по всем кусочкам мозаики. Они прятались в траве, подстерегали мелкую живность, выглядывали из нор под корнями и даже дупел в деревьях, и в целом чувствовали себя прекрасно — насколько могли в состоянии застывшего времени. Можно подумать, я решил посетить музей слаймов Полуночи под открытым небом — точнее, под покровом леса, но сути это не меняло. С чего вдруг…

И тут до меня резко дошло — то, о чём стоило догадаться сразу. Воспоминания Кулины были «не столь спокойны», поскольку принадлежали не только ей одной. Она делила их с сотнями, тысячами поколений предков, уходящими на глубину на целые эпохи. Их память казалась не доминирующей, иначе Кулина бы страдала от запущенной формы расщепления личности, но явно не была рассчитана на подобное отображение. Всё равно, что я у себя в голове наблюдал бы за бесконечным числом фон Харгенов, как занявших трон Полуночи, так и проигнорировавших его, пока не добрался бы до лорда Вальтера. Шутка смешная, ситуация — так себе.

Господи, хоть бы сама Кулина была в порядке.

Сперва я попробовал позвать её — по имени, голосом, и с помощью нового дальнего зова. Хорошие новости — огонёк души продолжал гореть, выглядел чистым и здоровым и не думал, скажем, расщепляться на десять других огоньков. Плохие новости — отзываться она не торопилась, хотя это можно было списать на специфику обстановки, а поисковый амулет неуверенно вращался от одного колобка к другому.

Ладно, придётся отправляться на поиски лично. Нужно лишь найти её собственные воспоминания — промежуток в тридцать лет, легко теряющийся на фоне груза веков.

К счастью, переход от одного участка мозаики к другому оказался достаточно несложным — требовалось преодолеть сопротивление, сравнимое с силой потока небольшого водопада. Я шагал из осени в зиму, от жизни — к смерти, внимательно смотря под ноги, чтобы случайно не наступить на одного из многочисленных предков Кулины. Мой путь пролегал к Полуночи, и, при всех неудобствах, в нём имелись и определённые плюсы. Например, в один момент я просто подошёл к месту, где река проникала в замок, а в следующий уже находился внутри Полуночи — правда, в каком-то сыром и неприглядном подвале. Салатовый слайм неподалёку застыл, с аппетитом наползая на уже кем-то обглоданный рыбий хвост, а я сделал паузу, чтобы отдышаться.

Мозаика леса Шёпотов осталась позади, но ей на смену пришёл калейдоскоп самой Полуночи — бесчисленное переплетение коридоров и комнат, уходящее во все стороны, сколько хватало глаз. Здесь следовало не только смотреть под ноги, но и следить за стенами, чтобы не оказаться в глухом тупике или изломанном четырёхмерном колодце.

Кроме слаймов здесь попадались и другие обитатели замка. Мимики всех форм и мастей, иссохшие и дуллаханы, мародёры и гвардейцы. Изредка в коридорах я видел ключевых слуг — хотя сперва среди них не было ни одного знакомого лица. Реже всего встречались хозяева, которым слаймы явно пытались не попадаться на глаза. Сложно выполнять важную санитарную функцию, когда тебя воспринимают как мелкого паразита — и не сказать, что совсем уж незаслуженно. В одном из осколков памяти я чуть нос к носу не столкнулся с суровой хозяйкой, отвешивающей пинка особо крупному бирюзовому слайму.

Жестоко. А с другой стороны, ведь могла бы и из Райнигуна пальнуть.

Родовая память Кулины уходила