— Сложно сказать… Сколько-то. Раньше я успевал отдохнуть.

— Здесь лучше не спать! Опасно!

— Вы правы, госпожа Кулина. Но и бодрствование почти невыносимо.

Если в настоящем Рииде у всех были проблемы со сном, насколько же хреново это переносилось в воспоминания о нём? В любом случае, теперь, когда больше не требовалось галопом нестись вперёд, я мог сосредоточиться на новой задаче. Возвращении в собственную, более мирную память, прихватив с собой ещё двух пассажиров.

Только вот вставала ещё одна проблема — предыдущие два раза я фокусировался на своих друзьях, притягиваясь к ним как магнитом. Сейчас цель отсутствовала — я не мог нырнуть в собственную голову или вынырнуть вне её, изображая Мюнхгаузена, вытягивающего себя за волосы из воображаемого болота. В теории, мир памяти Кулины тоже мог считаться сравнительно безопасным, но как вернуться туда, когда она — здесь?

Оставался лишь мозговой штурм за отведённое нам местное время, либо… ещё один вариант. Поскольку в этом пространстве и этом времени мы существовали не втроём, а вчетвером.

Что может быть милее совместных объятий троих друзей? Асфар, избегающий телесных контактов любого рода, нашёл бы, что возразить — но сейчас его никто не спрашивал.

Воздух не пах ничем, а обстановка совершенно не напоминала город времён моего детства или Землю в целом. Скорее уж мы оказались на поверхности Луны — безжизненный камень и холодный полумрак, от горизонта до горизонта. Я попытался что-то сказать, но слова не покинули губ, словно отсутствовала сама среда для их переноса. По лицам моих спутников было понятно, что им тоже не удаётся заговорить. Да что там — даже чтобы слегка пошевелиться, мне приходилось прилагать усилия, соразмерные с переносом чудовищных тяжестей.

Мы стояли так достаточно долго, чтобы в душе начало зарождаться отчаяние. Но ему всё же не суждено было появиться на свет.

СВЕТ!

Мелодия донеслась откуда-то издалека, как будто и не планировала заглядывать к нам, как будто просто проходила мимо. Звук флейты, чистый и сильный, рисующий до боли знакомый мотив. Только теперь его сопровождало истинное могущество, полноценная музыка высших сфер! Под её натиском полумрак дрогнул и отступил, сменяясь утренней зарёй, и пустынный мир зачарованно смотрел на первый в своей жизни рассвет.

ЖИЗНЬ!

Солнце стало в зените, обозначая полдень, а мелодия лишь набирала силу. Она бушевала, рвалась ввысь и рушилась вниз, сметая с поверхности всё серое и безжизненное, заменяя на буйство красок! Вокруг нас вздымались горы, бурлили реки, шумели леса и шелестели равнины, а сквозь них проносились насекомые, звери, птицы, большинство из которых я не узнал бы, даже если бы смог пристально рассмотреть. Но всё вокруг двигалось слишком быстро.

ДВИЖЕНИЕ!

Повинуясь музыке, мир начал набирать обороты, вращаясь не только вокруг новообретённого солнца, но и своей оси. Вокруг мира в свою очередь закрутилась луна — неотличимая от земной. И всё же, что-то в этом вполне понятном космологическом порядке нарушало привычную логику. Я вгляделся в закатное небо на очередном повороте — и увидел в нём отражения других миров, вращающихся в иных местах, но сотворённых в то же время и той же силой. Их было шесть, считая с нашим — семь. Семь миров, связанных единым небом.

СВЯЗЬ!

Впервые за весь этот сумасшедший акт творения появился и сам творец — во всей своей красе. Сейчас Мастера сложно было перепутать с человеком или даже альвом — скорее уж «библейски аккуратным» ангелом, не предназначенным для грешных глаз. Четыре величественных крыла удерживали его посреди сумрачной вышины, и он сиял, облачённый в одеяния из лунного света. В ответ на его музыку что-то пробуждалось в глубинах нового мира — могущество, существующее здесь задолго до мелодии высших сфер. Одна из точек, где мироздание решило раздать силу просто так, для всех, кто захочет ей воспользоваться. А если, скажем, накрепко связать её с подходящим сосудом? Достаточно крепким и способным на постоянный рост.

КРЕПОСТЬ!

Я и не заметил, как настала полночь… и настала Полночь. В отличие от прочих вещей, сотворённых по мановению руки, Мастер закладывал её фундамент с невероятным тщанием и заботой. Камень за камнем, блок за блоком, всё пропитывалось силой снаружи и силой изнутри. По сравнению со своей версией в настоящем мой замок казался совсем крохотным, едва заметным на фоне громадного мира. И всё-таки, это была Полночь — единственная, не сравнимая ни с чем во всей вселенной, даже со своими братьями и сёстрами.

И она звала меня — едва лишь вышедшая из-под руки создателя.

Музыка высших сфер, мелодия творения постепенно угасала. Сияющая фигура Мастера растворилась в воздухе. Луна на небе закрыла солнце — и под сенью затмения вновь воцарился полумрак.

— Что это было⁈ — спросила Кулина, наконец вернувшая дар речи. — Воспоминания Мастера?

— Сперва я тоже так подумал, — сдержанно сказал Асфар. — Но затем ощутил, как моя сила опять начала утекать.

— Я тоже это чувствую. — пробормотал я.

Единственное, что могло «подключиться» к нам без спросу — лаборатория башни Вечности, держащаяся лишь за счёт заёмной силы. И то, держащаяся кое-как.

— Время вернулось в свои права, а значит, это не память Мастера. Это картина прошлого — предела, который могла показать башня.

Как только он это произнёс, мир в очередной раз изменился. Мы стояли даже не в лаборатории, а на вершине старой библиотечной башни, окружённые видениями прошлого. Сотворение Полуночи, родовое проклятие, последний бой дуллаханов, гибель Рассвета и многие, многие другие. Каменные плиты под нашими ногами дрожали — пока что едва ощутимо, но не собирались останавливаться.

— Самое время решить, как вернуться назад, — меланхолично сказал Асфар. — Или же прощаться навсегда.

— Какое ещё 'прощаться⁈ — возмущённо пискнула Кулина. — И не из таких передряг выбирались, ну! Шевелите мозгами!

Я, признаться, начал шевелить ещё в собственной памяти, и не останавливался ни на секунду — но ответ всё ещё не приходил. Нам не хватало личного могущества, чтобы удержать башню от разрушения, а на силу Мастера можно было не рассчитывать. Пространство памяти скорее высосало из нас энергию, чем позволило отдышаться. А ещё меня постоянно отвлекало тянущее чувство, лишь нарастающее за последние несколько минут.

Полночь звала меня. Звала с момента сотворения, звала сквозь толщу времён. Она хотела, жаждала, чтобы я вернулся — но не могла зацепиться, а я не мог зацепиться за неё. Сколько нас разделяло, десять тысяч лет? Двадцать, тридцать? Не так уж и долго в масштабах