человеком действия и насилия – этаким Чезаре Борджиа. Книга полна метких наблюдений и непредвзятых замечаний, но можно вообразить, с какой иронией отзывались о ней английские критики, не преминув отметить, что подобное толкование объясняется скорее отпечатком гитлеровских лет, нежели елизаветинской эпохи. Однако, как ни странно, тайна Гамлета проявляет свою непостижимость и здесь, в поразительно новой интерпретации такого выдающегося философа, как Мадарьяга, объединившего в своем духе испанское происхождение и англосаксонское образование.

Впрочем, интерпретации и символизации Гамлета не ограничиваются одной лишь психологией отдельной человеческой личности. Целые нации также могут представать в образе Гамлета. Так, в XIX веке немецкие либеральные публицисты, такие как Бёрне[13] и Гервинус[14], осмысляли разорванный и расколотый немецкий народ посредством Гамлета, а за несколько лет до начала либеральной революции 1848 года Фердинанд Фрейлиграт[15] написал стихотворение «Гамлет», которое начинается так:

Германия – Гамлет. По ночам

Свобода мертвая встает,

И скорбно бродит по холмам,

И стражу верную зовет[16].

Сравнение с колеблющимся и мечтательным Гамлетом, который не может решиться ни на какое действие, расписано подробно и во многих деталях:

Он философствовать любил

О Канте, боге, о рапирах,

Сжигая юношеский пыл

В аудиториях, трактирах[17].

Лабиринт, таким образом, становится еще более непроходимым. Теперь я хотел бы попросить читателя ненадолго проследовать за мной в другую область, отличную от психологических объяснений, но не останавливаться также и на методах и результатах исторической школы. Рассмотрение одной лишь истории тем самым было бы – после тупика психологизма – просто еще одним, столь же безнадежным тупиком, особенно если бы мы застряли в философии искусства XIX века. Пожалуй, нам придется учитывать результаты как психологического, так и исторического метода, но мы не должны считать их последним словом в интерпретации Гамлета.

Вместо этого вопрос об источнике трагического события вообще выходит за пределы обеих трактовок; вопрос, без ответа на который остается непонятной специфика всей гамлетовской проблематики. Если учитывать, насколько демифизировался европейский дух со времен Возрождения, то действительно удивительно, что в Европе и из сущности европейского духа мог возникнуть такой сильный и признанный миф, как миф о Гамлете. Так как же получилось, что театральная постановка последних лет елизаветинской эпохи породила этот редкий случай современного европейского мифа?

Прежде всего обратим наше внимание на драматическое событие самой пьесы, на устройство и структуру того, что в греческой драме называлось гипотезой, что в нашей школьной эстетике зовется фабулой и что сегодня назвали бы story[18][19]. Будем держаться того положения вещей, которое нам предлагает пьеса, и спросим: каково основополагающее деяние [Tathandlung] драмы и кто – Гамлет, осуществляющий деяние [Täter Hamlet], герой этой драмы?

Табу королевы

Гамлет – сын убитого отца, чей призрак появляется и призывает сына отомстить за убийство. Тем самым задана извечная тема мести и типичная исходная ситуация для драмы мести [Rache-Drama]. К исходной ситуации относится также то, что мать Гамлета становится женой убийцы (и это всего через два месяца после убийства) с неподобающей и в высшей степени подозрительной поспешностью, узаконив тем самым и убийство, и убийцу.

Первый вопрос, который возникает у каждого зрителя и слушателя, касается причастности матери к убийству. Знала ли она про убийство? А может, даже подстрекала? Принимала ли в нем участие? Состояла ли она в отношениях с убийцей до убийства, не зная ничего о самом убийстве? Или же она, подобно королеве Анне в «Ричарде III», просто стала жертвой своей женской обольстительности и была завоевана убийцей лишь после убийства?

Вопрос о виновности матери возникает в самом начале драмы и не дает отбросить себя на протяжении всего дальнейшего развития событий. Что должен делать сын, который хочет отомстить за убитого отца и сталкивается при этом с собственной матерью как нынешней женой убийцы? Как я уже сказал, исходная ситуация содержит извечную тему для сказаний, мифов и трагедий. Столь же древний ответ оставляет только две возможности понимания. Сын, который таким образом пребывает в конфликте между долгом отмщения и привязанностью к матери, практически может пойти только двумя путями. Один из них – путь Ореста в греческом предании и в трагедии Эсхила: сын убивает как убийцу, так и собственную мать. Другим путем идет Амлет в скандинавской саге, которую знал и использовал Шекспир: сын вступает в союз с матерью, и вместе они убивают убийцу.

Таковы два несложных ответа греческой трагедии и скандинавской саги. И сегодня также придется сказать, что третьего пути не дано, и мать не может оставаться нейтральной при условии серьезного отношения к сыновнему долгу отмщения и полного принятия женщины как личности. Странность и непрозрачность шекспировского Гамлета в том, что герой драмы мести не идет ни тем, ни другим путем: он не убивает мать и не вступает с ней в союз. На протяжении всей пьесы остается неясным, была ли мать причастна к убийству или нет. При этом как для хода сюжета, так и для побуждений и раздумий мстителя было бы важным и даже решающим прояснить вопрос о виновности матери. Но именно этот вопрос, который напрашивается с самого начала и до конца всей драмы и не может быть надолго замят, в самой драме старательно избегается и остается безответным.

Вопрос о виновности королевы провоцирует еще несколько дальнейших вопросов помимо ее причастности к убийству. В частности, много обсуждалось то, в какой мере мать состояла в отношениях с убийцей до того, как ее первый супруг был убит. Гамлет говорит об «оскверненном кровосмешением супружеском ложе» и, кажется, намекает на то, что королева прелюбодействовала с убийцей еще до смерти своего первого мужа. Книга Довера Уилсона «Что происходит в Гамлете» уделяет этому вопросу целую главу и приходит к выводу, что не может быть никаких сомнений в том, что прелюбодеяние королевы предполагается в драме Шекспира[20]. Но даже это не бесспорно.

Чтобы прояснить этот важнейший вопрос – причастности матери к убийству отца – многие исследователи Гамлета истолковывали все намеки и симптомы пьесы. Каждое слово и каждый жест, особенно «спектакль внутри спектакля», который-то и должен был служить разоблачением преступника, были рассмотрены под лупой. Существуют интерпретаторы Гамлета, считающие королеву-мать настоящей убийцей. В «спектакле внутри спектакля» (III, 2, 183/4)[21] королева говорит: «И мертвого я умерщвлю опять, когда другому дам себя обнять»[22]. В ночной