грезах сливаются друг с другом люди и реальности, так волшебно переплетаются на сцене образы и фигуры, события и ситуации. В конце пьесы снова появляется намек первого уровня, который является не столько отражением, сколько двусмысленностью. Умирающий Гамлет называет Фортинбраса своим преемником и отдает ему свой голос, свой dying voice (V, 2, 354)[46]. Тут очевидна политическая импликация, которая до восшествия на трон Якова в 1603 году воспринималась как призыв, а после восшествия на трон – как дань уважения Якову, и именно так она и понималась тогда.

Ср.: «Вдов притеснение, обман сирот, мученья голода, тиранов власть, и тысячи других таких же бедствий» (А. Корчевский, 2019, с. 97); «Боль презренной любви, судей медлительность, заносчивость властей и оскорбленья, чинимые безропотной заслуге» (М. Лозинский, 1937, с. 179).

Кроме мимолетных намеков и достоверных отражений, существует еще третий и высший вид воздействий современно-исторического настоящего. Это структурообразующие, подлинные вторжения. Они не могут быть чем-то частым и повседневным, но тем сильнее и глубже их влияние. К ним относятся участие Марии Стюарт в убийстве отца Якова и перемена фигуры мстителя в связи с королем Яковом, придающие настоящей драме мести особый характер, который мы сегодня связываем с именем Гамлета.

Несмотря на отчетливое проникновение в драму отражения жизни и смерти графа Эссекса, это не значит, что теперь есть, так сказать, два Гамлета: Гамлет-Яков из первой части и Гамлет-Эссекс из второй. Скорее, здесь проявляется превосходство подлинного вторжения над простым – хоть бы и достоверным – отражением. По своему устройству театральная постановка «Гамлета» в целом остается пьесой мести, а убийство отца и брак матери с убийцей – ее основой. Как следствие, Гамлет-Яков остается фигурой, на которой всё держится, а проблематика фигуры мстителя происходит из его, как сына Марии Стюарт, исторической ситуации. Именно в короле Якове, предающемся философствованию и богословствованию, воплощены раздор и разлад его эпохи, которая была веком религиозного раскола и религиозной гражданской войны. Только здесь и обнаруживает свое адекватное объяснение иначе неочевидное отклонение, никоим образом не следующее из судьбы и характера графа Эссекса, которое отличает драматического Гамлета от всех остальных типов мстителя – короче говоря, гамлетизация мстителя как она есть. Здесь проступает связь исторической действительности и трагедии[47].

Несчастный род Стюартов, из которого происходит Яков, был глубже других вовлечен в судьбу европейского религиозного раскола. Отец Якова был убит; его мать вышла замуж за убийцу; в свою очередь мать была казнена; сын Якова, Карл I, также умер на эшафоте; внук был свергнут с престола и умер в изгнании. Таким образом, двое Стюартов умерли на эшафоте; только восемь из семнадцати правителей, звавшихся Стюартами, дожили до 50 лет[48]. Яков – один из них и один из немногих Стюартов, которые, владея короной, умерли естественной смертью. Но его жизнь все равно была разорвана и подвержена серьезной опасности. Полуторогодовалым ребенком он был коронован. Все партии искали способ контролировать его персону. Его грабили, похищали, арестовывали, сажали в тюрьму и угрожали смертью. В детстве и юности он часто проводил ночи напролет не снимая одежд, чтобы иметь возможность незамедлительно бежать. Он был крещен в католическую веру, но отнят у матери и воспитан ее врагами как протестант. Его мать, Мария Стюарт, умерла, оставаясь приверженкой своих римско-католических убеждений. Сын был вынужден вступить в союз с протестантами, чтобы не потерять шотландский престол. Дабы завоевать английский трон, ему пришлось поддерживать хорошие отношения с заклятым врагом своей матери, королевой Елизаветой. Таким образом, буквально из материнской утробы он был ввергнут в раскол своей эпохи. Неудивительно, что он стал хитрым и двуличным и научился обманывать своих врагов. Но он также подавал пример невероятной храбрости и испытывал приступы внезапной жестокости.

Этот несчастный сын, потомок несчастного рода, с трудом утверждавший себя в противоборстве собственной матери-католички и ее врагов-протестантов, интригующих княжеских дворов и драчливых дворянских клик, фанатично дискутирующих священников и проповедников, был великим книгочеем и писателем, другом проницательных бесед и остроумных формулировок, прославленным литератором и спорщиком в эпоху теологических контроверз и диспутов. В 1597 году он написал «Демонологию»[49], в которой рассматривал проблему явления призраков, точь-в-точь как она была схвачена в шекспировском «Гамлете». Гамлетовский подход к сомнению и бездействию заключается в парализующем вопросе о том, может ли явившийся ему призрак отца оказаться дьяволом из преисподней. Этот вопрос приобретает смысл и конкретность только в свете тогдашнего противоречия между католической и протестантской демонологиями[50]. Однако в трактатах и диспутах Яков прежде всего и с большим рвением отстаивал божественное право королей. Это также воспроизводится в театральных постановках Шекспира – и главным образом в «Гамлете»[51]. По поводу божественного права королей Яков имел большой – хотя, конечно, совершенно бесплодный – диспут с известными иезуитами, кардиналом Беллармином и неотомистом-систематиком Франсиско Суаресом. Оба оказались современнее Якова. Божественное право королей было основным вопросом его жизни, его экзистенциальной проблемой. По сути дела, для него это было сакральное право крови, принадлежавшее только королям, унаследовавшим престол по закону, а не узурпаторам. Таким образом, теории Якова согласовывались с его существованием [Existenz]; его наличное бытие [Dasein] было разорвано, но сознание его не было ни заштопано, ни залатано[52].

В любом случае его идеологическая позиция была просто безнадежной. Католики и протестанты, иезуиты, кальвинисты и пуритане, и прежде всего опасные просветители доконали его: не только его теории, но и его образ. Пропаганда его политических противников сделала из него несимпатичного, полубезумного педанта, смехотворного толстяка с тонкими ногами, выпученными глазами и слюнявым языком. Тем не менее он нашел умных защитников, среди которых стоит упомянуть Исаака Дизраэли, отца знаменитого Бенджамина Дизраэли, который потому заслуживает упоминания, что показывает политическую карикатуру такой, какой она была на самом деле, и утверждает, что если бы Яков одержал крупную победу, то был бы, подобно Фридриху Великому, также уважаем и как писатель. Однако неблагоприятный образ преобладает и по сей день. Даже в недавно (в 1952 году) опубликованной «Истории английской революции» кильского историка Михаэля Фройнда Яков предстает гротескной фигурой. И всё же даже Михаэль Фройнд вынужден признать, что несчастный Стюарт, несмотря на бессилие собственной воли, видел гораздо яснее, чем большинство его современников.

Искаженный образ этого короля серьезно затрудняет понимание его связи с шекспировским «Гамлетом» и отталкивает большинство шекспироведов[53]. Тем не менее очевидно, что отклонение типажа мстителя можно объяснить только исторической ситуацией короля Якова. Во времена религиозных расколов весь мир и история теряют свои устойчивые формы, и становится видна проблема